— Сочту за честь, — сказала я и кивнула. — Я готова подробно обсудить с членами Академии последнюю прочитанную работу — «Грамматику науки» Пирсона. Хотелось бы знать — вы все согласны с его утверждением, что отделить науку от философии невозможно?

Герр Соловин и герр Хабихт посмотрели на меня удивленно и уважительно. Какое облегчение! До сих пор в их присутствии я помалкивала: мой ум и речь несколько притупились за месяцы, проведенные с Лизерль в немудрящих заботах о ней, а потом в одиночестве в Берне и Цюрихе в ожидании вызова Альберта.

— Блестящая идея, — согласился Альберт. — Жаль, что я сам до этого не додумался.

«И мне жаль», — с грустью подумала я. Но, держа это чувство глубоко в себе, вслух весело сказала:

— Я настаиваю на том, чтобы академия «Олимпия» отныне собиралась у нас дома. Ужин, вино, дискуссии.

Альберт просиял: он был горд тем, что рядом с ним сидит такая умная, богемная жена. Та, какой он всегда хотел меня видеть. Я улыбнулась ему в ответ и продолжала в том же легкомысленном духе до конца дня. И потом, когда мы распрощались с герром Соловином и герром Хабихтом и Альберт повел меня за руку по мощеным улицам Берна к дому с красной крышей на Тиллиерштрассе, над извилистой рекой Ааре, в котором располагалась наша новая квартира, мои шаги были легки. Ведь каждый шаг приближал нас к Лизерль.

Внизу звякнул звонок. Подняв взгляд от пола, который как раз мыла, я взглянула на часы и увидела, что уже почти четыре. Наверное, почтальон звонит. У него не было привычки уведомлять о доставке таким образом, но я умоляла его давать нам знать, когда будет почта для нас, и он неохотно согласился. Я не хотела ждать маминых писем о Лизерль ни одной лишней минуты.

Бросив щетку в ведро, я вытерла руки о фартук, надетый поверх домашнего платья в цветочек, и со всех ног помчалась вниз по лестнице. После рождения Лизерль я потеряла в быстроте и подвижности. По словам акушерки, роды повредили моим бедрам, и этот вред был, скорее всего, неустраним, однако я научилась к этому приспосабливаться. В конце концов, я никогда не была особенно проворной. На лестнице у меня закружилась голова. Наверное, я слишком быстро встала, да еще в августовскую жару.

За восемь месяцев, прошедших со дня нашей свадьбы, я пустила в ход все навыки, полученные от мамы за время нашей с ней жизни в Шпиле. Все мои дни заполняла готовка, уборка, походы за продуктами и починка белья — работа, от которой папа стремился оградить меня, приучая к интеллектуальной жизни. Я стала воплощением старой сербской пословицы: «kuca ne lezi na zemlji nego na zeni» — дом держится не на земле, а на женщине. Я пыталась внушить себе, что мне в радость заботиться об Альберте, как моя мама заботится о папе. Я даже написала Элен: «С Альбертом я стала еще счастливее, чем в наши институтские годы». Но не была ли это попытка убедить себя саму? Ведь в те минуты, когда я была честна перед собой, хлопоты по уходу за Альбертом и домом казалась мне отупляющими.

К счастью, по вечерам у меня хватало работы и для ума. После ужина, а иногда и во время ужина приезжали Конрад и Морис, и у нас собиралась вся самопровозглашенная «Академия Олимпия». Я, как почетный член, сидела в сторонке, вязала, слушала и только изредка, преодолев природную сдержанность, вступала в разговор. Зато когда «Академия Олимпия» расходилась, я наконец оживала по-настоящему. Вернувшись к нашей общей страсти и к моему тайному стремлению — открыть, где в языке математики и науки прячутся тайны Бога, — мы с Альбертом исследовали природу света, существование атомов и, главное, понятие относительности. В такие минуты, поздно вечером, сидя за кухонным столом с чашкой кофе в руке, я, несмотря на все свои сомнения и страдания, готова была снова влюбиться в Альберта. Он обещал, что не позволит мне бросить науку, и исполнил свое обещание. «Вместе мы раскроем тайны Вселенной», — говорил он, и я ему верила.

О Лизерль я не забывала ни на минуту и время от времени заговаривала о ней. Альберт никогда сам не начинал такие разговоры. Он спокойно слушал, когда я пересказывала ему мамины письма, но всегда менял тему, когда я заводила речь о том, чтобы привезти Лизерль в Берн, а если я решалась прямо спросить, когда же можно будет ее забрать, буркал: «Позже». И только качал головой на все придуманные мною объяснения существования Лизерль — дочь кузины, приемный ребенок…

И все же я не теряла надежды. В последнем письме я просила маму сделать парадный портрет Лизерль и прислать его нам. Я была уверена: если Альберт увидит свою красавицу-дочь, он не сможет устоять перед моими мольбами о том, чтобы Лизерль жила с нами. Мы, конечно, сумеем придумать какую-нибудь отговорку, которая устроит и швейцарские власти, и всех любопытных приятелей. Я молилась, чтобы в этом письме оказалась фотография.

В почтовом ящике лежал один-единственный конверт, и я взяла его в руки. По почерку я поняла, что письмо от мамы, но в таком тонком конверте не могло быть фотографии, которую я надеялась получить. Я поднялась наверх, в нашу крошечную гостиную. Когда я уселась на диван цвета охры, от подушек поднялась пыль. Как я ни старалась, мне не удавалось избавиться от следов обитания прежних жильцов.

Скарлатина? У моей Лизерль? Нет, нет, нет!

Дети часто умирают от скарлатины. А если и не умирают, то ужасно страдают от этой болезни. Шрамы, глухота, почечная и сердечная недостаточность, энцефалит, слепота — вот лишь некоторые из тех последствий, которые остаются у выживших.

Нужно ехать.

Вытирая слезы, я помчалась в спальню — собирать вещи. Снимая со шкафа свой чемодан, я услышала, как хлопнула входная дверь. Альберт пришел домой раньше обычного. Я продолжала укладывать вещи. Вечером уходил поезд на Арльберг, с которого начинался долгий путь в Нови-Сад, а оттуда в Кач, где Лизерль жила с моими родителями: папа тоже приехал на лето в Шпиль. Я не могла тратить ни одной минуты на суету вокруг Альберта.