Когда экипаж въехал в Кач, я увидела, что почти на каждой двери стоят красные кресты, обведенные черной краской. Знаки скарлатины были повсюду. Столько крестов я никогда не видела, хотя пережила уже не одну эпидемию скарлатины. Неудивительно, что Лизерль заболела. При этой мысли мне стало плохо, и я инстинктивно схватилась за живот. Как же мне защитить от инфекции будущего ребенка, если я сама заражусь?

— Так плохо? — спросила я папу.

— Такой ужасной вспышки я еще никогда не видел, — ответил папа. — И симптомы самые тяжелые.

Башни Шпиля все приближались, а я, вместо того чтобы радоваться встрече с дочерью, все сильнее боялась. Что там с моей бедной Лизерль? Что, если я опоздала?

Папа не успел еще остановить лошадей, как я выскочила из экипажа и бросилась в дом. У дверей стояла карета местного доктора. Неужели Лизерль хуже?

— Мама! — крикнула я, бросая дорожную сумку у крыльца.

Торопливо поднимаясь по винтовой лестнице, я услышал ее голос:

— В детской, Мица.

Я распахнула дверь в детскую и ахнула, увидев дочь. Ее лицо и шейка были пунцовыми, и все тельце наверняка тоже. Глаза глубоко запали — явный признак сильного жара. Мама окунала тряпицу в тазик с ледяной водой и обтирала ею Лизерль. Доктор сидел рядом. Я почувствовала запах розовой воды и грушанки, а на комоде стояли какие-то баночки. Мама пустила в ход весь арсенал домашних средств: хинин, компрессы с розовой водой и глицерином, смешанным с маслом, — для кожи, грушанка от лихорадки, мята от зуда, аконит, белладонна и жимолость с жасмином — успокоительное. Поможет ли моей бедной девочке хоть что-нибудь?

Мама с доктором подняли на меня полные тревоги глаза.

— Утром ей стало хуже, Мица, — сказала мама. — Лихорадка ее бьет.

Я опустилась на колени у кроватки Лизерль. Слишком поздно я приехала! Погладив ее светлые волосы, влажные не то от пота, не то от маминых рук, я прошептала ей на ушко:

— Мама здесь, Лизерль. Мама тебя любит.

И заплакала.

Дни текли как в тумане. Я ни на шаг не отходила от Лизерль. Врач был прав: мы почти ничего не могли сделать для нее — только облегчать ее страдания и молиться, что мы с мамой и делали все время. Я уже не волновалась о своем здоровье и о том, как скарлатина может отразиться на моем будущем ребенке. Я полностью сосредоточилась на том ребенке, который был со мной, — очень больном, но еще живом. Лизерль так ни разу и не открыла глаз с самого моего возвращения — жар все никак не спадал, так что я даже не знала, понимает ли она, что я рядом. Не знала даже, помнит ли она меня вообще. Она так выросла за тот год, что прошел с нашей последней встречи. Я оставила ее шестимесячным младенцем, а теперь передо мной была полуторагодовалая девочка.

Что же я за мать? Как я могла так надолго оставить это чудесное создание?

Спустя почти три недели, за которые Альберт успел прислать три примирительных письма, я написала ему о Лизерль. Я подробно описывала ее состояние и возможные последствия, а вот умолять Альберта принять ее в нашу семью было уже ни к чему. Единственное, что меня заботило теперь, — чтобы она осталась жива.

Девятнадцатого сентября Альберт ответил на это письмо. Он спрашивал о Лизерль и о том, долго ли еще продлится ее болезнь. Поинтересовавшись, под каким именем она зарегистрирована официально (странный вопрос в подобных обстоятельствах, считала я), он принялся умолять меня вернуться в Берн. По его мнению, три недели отлучки — это слишком много для порядочной жены, и мне пора бы уже ехать к нему.

Да как он смеет укорять меня обязанностями жены? Его что, совсем не волнует болезнь Лизерль? Судя по всему, он был больше озабочен собственными удобствами и расспрашивал не столько о здоровье дочери, сколько о регистрационных документах. Зачем ему это? Если он наконец решил забрать ее к нам, когда — если — она выздоровеет, — так ведь он знает, что по швейцарским законам внебрачный ребенок автоматически признается законным после того, как его родители вступили в брак. Все, что ему нужно, — вписать имя Лизерль в свой паспорт и проехать вместе с ней через границу в Швейцарию. Смысл его вопросов был совершенно непонятен — разве что он опять задумался о том, чтобы отдать ее на усыновление? Но нет, не может же он думать об этом в такой момент.

Я пока не собиралась возвращаться в Берн, чтобы заботиться о нуждах Альберта и следить за чистотой в доме. Только с выздоровевшей Лизерль на руках, и никак иначе. Она мне дороже всего, она — моя жизнь. Пусть Альберт даже не думает, что я оставлю ее снова.

Я держалась за живот, стараясь не плакать. Когда я была на этом вокзале в последний раз — почти два месяца назад, — я дала себе слово, что в следующий раз, по пути в Берн, вернусь сюда непременно вместе с Лизерль. И вот я здесь — с пустыми руками.

Скарлатина не дала мне сдержать клятву. Болезнь медленно убивала мою бедную малютку — сдирала кожу с ее покрытого волдырями тельца, отнимала зрение, опаляла неумолимым жаром, разрывала ее нежное сердечко — и в конце концов она этого не вынесла. Когда жизнь капля за каплей вытекла из нее, я прижимала к себе ее обмякшее тельце, качая ее на руках, пока мама мягко не отняла ее у меня. Я не переставала рыдать с момента ее смерти и до тех пор, пока мы не опустили ее гробик в освященную землю церковного кладбища недалеко от Кача. В тот страшный вечер, когда уже стемнело, маме с папой, которых вновь объединило общее горе, пришлось нести меня обратно в Шпиль на руках.

Я не оставила Лизерль. Она оставила меня.

Как же я буду жить без нее?

В ожидании объявления о посадке я присела на вокзальную скамейку и целиком отдалась горю, которое копилось во мне с той минуты, как я обняла маму с папой у вокзала. Если бы я не была снова беременна, я решилась бы строить для себя совсем другое будущее. Я бы осталась в Каче, никуда не уезжала бы от кладбища, где упокоилась моя Лизерль. Я стала бы такой, как мама: ходила бы всегда в трауре и каждый день навещала милую могилку. Альберт и физика стали бы далеким воспоминанием, туманным клочком прошлого, от которого я отреклась навсегда. Так я искупала бы свой грех — то, что я бросила Лизерль.