Сомнения и раскаяние терзали меня. Может, я смогла бы уберечь девочку от скарлатины, если бы не оставила ее ради Альберта? Может, я смогла бы победить болезнь, если бы приехала чуть раньше? Если бы не сошла с этого проклятого поезда в Зальцбурге, чтобы написать открытку Альберту?

Но теперь я ждала еще одного ребенка. Я погладила свой растущий живот, на сей раз не стянутый корсетами, и усилием воли заставила себя остановить слезы, хотя бы на время. Я могу горевать сколько угодно, но мне придется стать матерью этому ребенку и строить для него семью, как бы я ни относилась к его отцу. Я все еще была в ярости от того, как откликнулся Альберт на известие о моей беременности. «Рад слышать такую новость. Я уже давно думал, что тебе нужна новая малышка…»

Новая малышка? Мне хотелось закричать. Да как он может думать, что новый младенец заменит мне Лизерль, эту единственную и неповторимую душу, которую я только что потеряла? Ребенка, которого он так и не удосужился повидать?

Если бы Бог мог отдать мне этого ребенка!

Если бы только Он позволил мне вернуться в прошлое, я бы не повторила своих ошибок. Я осталась бы в Каче и не отходила от Лизерль. Наверняка горячая материнская любовь смогла бы отвести эту беду — скарлатину. Если бы только Божьи законы позволяли остановить время или изменить его! Но я скована незыблемыми законами Вселенной Ньютона.

Или нет?..

В мою голову закралась мысль. Почти всю жизнь я пыталась открыть тайные законы Бога, управляющие Вселенной, с помощью языка физики. Кто может сказать наверняка, что в физике не осталось неоткрытых законов? Таких, которые помогли бы мне справиться с болью и тоской от потери Лизерль.

Может быть, у Бога есть какой-то еще неизвестный закон, и Он хочет, чтобы я его нашла. Может быть, мое несчастье послано мне с какой-то целью. Сказано ведь в Послании к римлянам: «Ибо думаю, что нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас».

Где же мне искать славу в моем горе?

Я смотрела на вокзальные часы и на поезд, терпеливо ожидающий под ними. Я чувствовала — нет, знала каким-то непостижимым образом, — что ответ у меня прямо перед глазами. Где же он?

Часы.

Поезд.

Лизерль…

И вдруг меня осенило. Что было бы, если бы поезд тронулся со станции не со скоростью шестьдесят километров в час, а со скоростью, близкой к скорости света? Что произошло бы тогда со временем? Я быстро произвела в голове расчеты и начерно сформулировала решение.

Если поезд отъедет от станции со скоростью света, то стрелки часов будут двигаться, но поезд будет ехать так быстро, что свет не сможет его догнать. Чем сильнее разгонится поезд, тем медленнее будут двигаться стрелки часов и в конце концов замрут, когда поезд достигнет скорости, близкой к скорости света. Время фактически остановится. А если бы поезд мог двигаться быстрее скорости света — это невозможно, но допустим, — то время могло бы откатиться назад.

Вот оно! Новый закон был таким простым и понятным. Законы Ньютона, по которым живет физическая Вселенная, распространяются только на инертные объекты. Мы больше не связаны старыми правилами. Время движется относительно к пространству. Время не абсолютно, когда мы имеем дело с движением.

Новый закон, такой простой и понятный. Изящный, хоть и противоречащий физическим законам Ньютона, которые уже сотни лет считаются неоспоримыми, и новым законам о световых волнах, открытых Максвеллом. Тот самый Божественный закон, который я искала всю жизнь. Почему Бог открыл мне свой замысел лишь ценой таких страданий?

Вот только у меня не было поезда, который двигался бы со скоростью света или быстрее. Не было способа остановить время или повернуть его вспять. Мой только что открытый закон не мог вернуть мне Лизерль.

В этот раз Альберт приехал на вокзал.

— Долли, — жизнерадостно воскликнул он, подхватывая меня на последней ступеньке. — Как у тебя живот вырос за каких-то два месяца!

Живот у меня и правда был побольше, чем в день отъезда, но вряд ли настолько, чтобы рассеянный Альберт заметил это в обычных обстоятельствах.

Я старалась улыбаться, когда мы шли с вокзала и садились на извозчика. Пыталась отделаться от грусти о пережитом в Каче, вдыхая знакомые освежающие запахи Берна — бодрый швейцарский воздух с нотками вечнозеленых деревьев, аромат свежевыстиранного белья, сохнущего на ветру, запах леса от только что разожженных каминов. Пыталась думать о нашей новой девочке, как Альберт все время называл ребенка, растущего у меня в животе, и о том, как тепло Альберт встретил меня. Я даже пыталась слушать его болтовню о начальнике, Фридрихе Халлере, директоре Швейцарского патентного бюро. Даже кивала ободряюще, когда он говорил:

— Вот увидишь. Я буду преуспевать, так что голодать нам не придется.

Совершенно очевидно, что Альберт пытался отвлечь меня от печали из-за потери Лизерль мыслями о более радужном будущем. Но я не могла больше притворяться. Как можно делать вид, будто нашей чудесной дочери никогда не было на свете?

Как забыть о ее ужасной, мучительной смерти?

Едва мы вошли в квартиру, как из глаз у меня потекли слезы. Уезжая в Сербию, я надеялась, что в следующий раз переступлю порог этой квартиры с Лизерль на руках. А теперь мои руки висели вдоль тела, совершенно бесполезные.