На вопрос «что ты делаешь?» Яся врёт «ничего», и ей становится жарко.

Будто ведь в самом деле задумала то, о чём вслух даже не говорят, – спряталась ото всех, ничего никому не сказала.

Так всякий раз.

Тут, на стадионе, – сухая трава да мусор, поросшие деревцами ряды для болельщиков. На заброшенном стадионе собираются поздно, пьют на крыше бывших раздевалок. И никто не увидит, как где пройдёшь – вырастут после круги из грибов, как будто грибы хороводы водили.

Днём здесь нет никого. Если только спортивные пенсионеры носятся по периметру с палками или без них. Тихо здесь так, что уничтоженный подошвой снежноягодник лопается слишком громко.

Яся гонит прочь давешний разговор.

Яся собирает стадионы – и не видит уже ничего.

Фразы вырываются белыми облачками. Становится слишком прохладно, чтобы сюда ходить.

Лицо меняется, пропадает выражение деланой самоуверенности, надетое просто чтоб было, чтобы не прикопались. Яся сейчас такова, какой была замыслена изначально, – если, конечно, придуман проект, по которому лепят людей.

Люди были как море. Волнами набегала полнота ощущения жизни. Сделалось сразу понятно, когда и как нужно сказать.

Софиты слепят, никого и не видно, голос глубже, сильнее. Нет человека, нет даже слов – есть другое, ради чего слова и придуманы изначально.

И не захочешь – услышишь, и не согласен – прислушаешься. Парадокс разрывает: то, что тут происходит, – слишком своё, чтоб хоть кому-нибудь показать. А вместе с тем тянет болезненно именно это и сделать.

Когда-нибудь обязательно, не сейчас. Когда это время наступит, Яся узнает его.

Битые стёкла. Пустые ряды. Сыростью тянет с развалин бывших раздевалок.

Крик восторга.

Яся резко поворачивается в сторону звука. Смотрит: какой-то романтик вывел сердце монтажной пеной (было похоже на порченые взбитые сливки). Встал в его центре. Читал с телефона пост из паблика про стихи. Объект его страсти стоит чуть поодаль, сжимая розу в целлофане пухлыми, в кольцах пальцами. Потом эти двое уходят.

Уходит и Яся.

Дома мама в который раз моет квартиру. Не то чтобы здесь хоть когда-нибудь было грязно, но мама драит полы всякий раз, как придёт. Говорит, что летит пыль из окон. Говорит, что бездействие – стыдно.

Ясе становится тут же неловко. То, что было на стадионе, – ненастоящее, так, поиграть иногда и забыть. Может, не пригодится вовсе. Мыть полы – реальней всего.

– Мам, давай я?

– Тут же быстро. Делай свои дела. Иди в комнату, высохло.

В мамином голосе нет упрёка, но Яся кусает губу: она ведь ничего и не делала, ничего, что считается важным.

тебе времени своего не жалко нет бы заняться хоть чем-то полезным

– Чисто же было и так, разве нет? – вырывается у Яси, и она тут же хочет затолкать слова назад, потому что мама спрашивает раздражённо (часто так – вопрос на вопрос):

– Ну вот тебе разве не стыдно гостей приглашать?

Яся ни разу и не приглашала. Ни сюда, ни куда-то ещё. Не потому что стыдно, а потому что зачем; от того, чтобы выступить в роли хозяйки, становилось не по себе: раз Яся и мама поселены здесь ненадолго, то сами как будто на правах этих самых гостей. Но маме действительно не по себе от дурацкой этой квартиры, от всех их соседей, от некрасивых растянутых шмоток у дочки – зачем ходит, как нищая – и от много ещё чего.

Поэтому Яся молчит. Это сложно.

Мама смотрит вниз, потом в стену, и как будто перезапустилась.

– Эй, давай чай попьем! – зовёт мама.

Яся тянется к пирогам, мама сразу же говорит – ешь давай некрасивые, гости придут. Все пироги – хорошие пироги, Ясе сложно назначить уродцем какой-то из них, и она снова смотрит на маму, мол, давай, покажи, что из этого можно поесть. Мама вздыхает и говорит: «Вот же, и вон тот кривой, снизу ещё посмотри – подгорели». Красивые пироги – на показ.

Это не гости. Зачем надо было так называть?

Мама просила сто раз – ну хочешь, иди погуляй, не обостряй, не надо, не надо, – но Яся решает остаться. Когда мама выходит из кухни, она решительно ссыпает конфеты из вазочки в собственный рюкзак – кошмар, ужасно по-детски, совсем как

тогда.

Отец, совершенно не глядя, продолжая начатый разговор, тянется к самой лучшей конфете. Яся, не глядя, совсем незаметно отодвигает вазу от его руки. Мама делает страшные глаза. Отец, всё так же не глядя, забирает конфету, мгновенно, как чайка, глотает – и тянется к новой.