– Думала о карьере в HR, конечно, – говорит Яся, колупая салат. – Как там рекрутинг с точки зрения рекрутинга, перспективен?

Четыре полоски бровей то и дело лезут на лоб.

Тётя откидывается на стуле, выдыхает:

– Знаешь, что она у тебя говорит?!

Ой, ну конечно же мама знает. Здесь картонные ложные стены, здесь весь подъезд уже в курсе.

Тётя смотрит на маму с какой-то нервной, воспалённой жалостью. Жалость как будто бы жжётся, каплями раскалённого масла брызгается вокруг, до волдырей ранит кожу. И продолжает приглушённо, будто Яси рядом тут нет:

– Да ты на ней помешалась. Подумай уже о себе. Яся то, Яся это, растишь чёрт пойми кого. Как ни позвоню – на уме одна Яся. С младенцем-то ладно носилась. Ой, как вспомню её, страшная, красная, ни ногтей, ни волос, трубки эти из носа торчат – не ребёнок, пришелец. И ты истощала как есть, на ногах не стоишь, а вся светишься. Помнишь, тётка безумная в телике кыштымского карлика нянчила? Пеленала его, конфетами кормила. Потом всем миром голову ломали, что за уродище было. Недоносок какой-то, вылитая твоя Яська тогда. Не, ну он был похож, знаешь, как кого-то освежевали… Да как ты не помнишь кыштымского карлика? Какого-какого… Кыштымского. Это город такой. Все тогда про него говорили, он ещё потом помер, зараза. Я ещё в школе училась, боялась его – прямо жуть. Вот над чем ты смеёшься? Смешное я что-то рассказываю? Я серьёзно тебе говорю, ты с ней носишься. Ну чего ты мне пирог этот пихаешь. Она уже выше тебя, вымахала кобыла, бродит не пойми где, выглядит как не пойми что. Вот ты знаешь, где она ходит? Ты, мать, знаешь? Я не понимаю тебя, мать должна быть мать, а не подружка, вот как нас воспитывали? Не знаю, чего тебе не нравится. Нормально воспитали, все нормальные выросли. Я рот боялась лишний раз раскрыть… Да давай уже свой пирог. Кусок прямо в горло не лезет, как того гуманоида вспомню. Сейчас я тебе покажу, как ты можешь не помнить, он же был знаменитый, такой знаменитый урод. Так все новости мимо тебя и пройдут.

Копается в телефоне. Экран портит масляный след.

– Ты её избаловала. Попьёт она тебе крови. Когда мелкой была, нужно было ремнём пороть.

Яся открыла рот, намереваясь сказать, что если тётя предпочитает быть выпоротой, то семейный ужин – не лучшее время, чтобы вот этим делиться, а лучшее время – пожалуй, что никогда.

Но смотрит на одежду светлых тонов, на мелкие морщинки, затёртые тональником, вглядывается в тётино лицо, и неожиданно видит себя тётиными глазами: в самом ведь деле считает, будто какая особенная. Знала бы, сколько таких, как она. Сидит с этой своей наглой полуулыбкой, которую хочется размазать по лицу. Не в нашу породу. Вся в папашу своего малахольного. Сперва сестра чуть родами не померла, еле ведь откачали, и стоило так убиваться – вырастила уродище. У всех дети как дети, а эта сидит, улыбается, самая умная. Сестра за неё переживает, прозрачная вся стала, а ей бы хоть что. Улыбается она. Весело ей.

Яся глядит на себя из глубины её глаз – не слишком хорошая кожа, тёмные корни волос уже начали отрастать, растянутый ворот футболки оголяет кости плеча, паучьи противные пальцы – чуть шире в суставах, все ногти – под корень, вот чуть ли не с мясом. И при этом при всём – вот как раз о таких говорят, что ни кожи ни рожи, ни ухоженности хоть какой – самомнение, как у принцессы.

знай своё место

Если вглядываться в человека, рано или поздно заметишь, каким он задумывался изначально: наносное слетит шелухой. Ясе не нравилось это: большинство ведь хотело хорошего, только чувства у них искажались, принимали странные формы. С тётиной точки зрения было всё донельзя справедливо.

Кто-то переключает картинку – и перед Ясей снова та же тётя, что пришла вроде в гости, но на деле же – рассказать, как всем надобно правильно жить. Переживание слишком большое, и Ясе сложно его вместить.

Поэтому не говорит ничего, молча моет свою тарелку.

Кладёт сектантский журнал в стопку для макулатуры: чей бы бог ни был прав, в ад вряд ли попадёшь за рассортированный мусор. Прощается с тётей, поспешно чмокает маму в щёку, говорит – очень вкусно всё было. Мама смотрит на Ясю тревожно.

Если не выйдет сейчас погулять, Ясю попросту разорвёт.

Пока натягивает кроссовки, слышно с кухни, как тётя говорит, что сперва увлеклась картинами по номерам, но теперь поняла – больше любит алмазную мозаику, очень важно найти себе хобби, от безделья все беды людей.

Закрыв за собой дверь, Яся обнаруживает парочку булавок, воткнутых в дверной косяк. Убирает быстрей – не заметила бы мама.

То, что не получилось сказать, невыносимо давит на плечи, костью поперёк горла встаёт. Не зная, что с этим делать, Яся повторяет это, должно быть, тысячу раз, но просроченные слова разлетаются понапрасну. Сидящим на ветках галкам осточертело её бормотание – и они улетели прочь.

Яся осталась одна.

Запрятанная в кулаке пара тех гадких булавок летит в мусорку, где у самого дна – какая-то штука с перьями.

– Ты подумала? – спрашивает начальница.

Яся почти никогда не бывает одна, вечно рядом хоть кто-то приткнётся. Сейчас вот стоит со знакомой, та недоумённо косится. Яся делает значительное лицо – мало ли, какие предложения то и дело поступают, не публичная это беседа. Знакомая резко вспоминает, что у неё много дел совсем в другой части школы.

Яся не понимает, зачем думать над предложениями – сразу же в целом понятно, хочешь чего или нет, потом только подгоняешь решение к ответу.

– Подумала. Я откажусь.

Начальница выглядит раздосадованной. Напоминает зачем-то Ясе, что её жизнь – это её жизнь.

Не то чтобы свежая новость, но Яся удивлена, почему начальница этим так недовольна.

Нужно держать душ в руке, не закреплять над собой: ошпарит ведь кипятком, если вовремя не отведёшь. Мыться сейчас не лучшее время, сосед тоже мыться решил. Прибавит горячей – в квартире, где Яся, вода сделается точно лёд. Не хочешь, а знаешь, кто тут что делает.