Да вот даже сейчас Яся косится на отражение в пробитом оконном стекле, запоминая зримую боль – так смотрела сюда, рот кривился вот так – тут же ловит себя на том и думает о себе чужими злыми словами, что вот неблагодарная тварь, ей всегда всё равно, о себе только вечно и думает.

Ничего больше нет, исчез рёв машин за окном, мелодия сигнализации, билборд с огроменным куском ветчины, далёкие женские всхлипы.

Яся не сразу понимает, откуда последнее, а когда понимает, на негнущихся ногах (колется, отсидела) тащится в коридор, двигаясь медленно, точно во сне.

Чувства – чернилами по воде. Чёткие в первый миг, сливаются после, и нет им границ, и нет для них слов, да и самих вроде бы нет.

Наплывал мир, говорил: всё твоё зряшнее, всё твоё мутное, чернила на воде, растворятся – и нет их.

Вот только чернила мутили всю воду вокруг.

Дверь на кухню закрыта. Почти что на ощупь находит ручку – и убирает ладонь.

Закрытая дверь означает запрет. Яся замирает у стены в коридоре. Из-под двери видна световая полоска, но здесь, в коридоре, темно. Очень громко тикают часы.

Яся смутно припоминает, что не делала ничего дурного, но какой в этом сейчас смысл? Вина сжалась комом пониже шеи. Это слова в горле застряли, мешают дышать.

По комнате мечется, то и дело врезаясь, ошалевшая загнанная беспомощность: тот, кого любишь, вновь тоскует не по тебе, и тебя недостаточно будет, чтобы его утешить.

Перед глазами вспыхивают огоньки. Не будь тебя, ничего бы не изменилось, любых усилий недостаточно.

Ты одна, и ты – абсолютное, плотно сжатое ничто.

Яся видит себя со стороны, отдаляясь всё дальше и дальше: тело, согнутое пополам, съёжившаяся фигурка, крохотная запятая. Все плохие, злые слова, которые до того не имели значения, сейчас вмиг приходят на ум, кажутся справедливыми, и приходит ещё почему-то на ум всякое жалостливое, вроде как когда много тысячелетий назад мама пела про серого кота, переделав в той колыбельной «сынок» на «дружок», чтобы подходило для дочки.

куда вечно лезешь не высовывайся знай свое место

Яся думает: так в самом деле давно бы пора повзрослеть. Собирается скоро начать.

К влажной щеке прилипло – откуда взялось? – дурацкое мелкое пёрышко. Скорее даже пушинка. Яся скатывает между пальцами и засовывает в карман.

Когда идёт в ванную, выбросить хочет перо, но карман уже пуст.

А если вывернуть?

Всё равно пуст.

какое-то число какого-то месяца

Высится над остальными домами, топчет своими колоннами – архитектурная доминатрикс.

Библиотека ютит слабых, больных и убогих, глушит громкие голоса.

Заходи.

Ну, давай, заходи. Тут тебя уже заждались.

Не пытайся сдвинуть плечом деревянную прочную дверь – не получится, зашибёшь; берись, как все люди, за ручку.

Стены первого этажа выстланы губчатым камнем, розовым, нутряным, выпирающим тонкими жилами. Они кажутся мягкими, но стойкое чувство гадливости запрещает пощупать-узнать. Будто тронешь – сперва запульсирует тёплым, а потом вдруг всосёт, вглубь затянет и, всхлюпнув, оттяпает пальцы.

Здесь прикасаться не хочется ни к чему.

Смотреть можно. Давай, изучи интерьер. Здесь вот, справа от двери с табличкой «отдел периодики», стоит шкаф-витрина с дохлятиной. Выставляют сейчас потрошёную мышь, сухих птиц с глазками из стекляшек, россыпь блестящих жуков на подложке, Ясино призрачное лицо, наложенное на жучьи спинки. Весь этот натюрморт называется «Красоты родного края».

Посмотри чуть пониже, найдёшь описания, где среди прочего будет:

Степень изношенности: незначительные следы бытования.

Дефекты: потёртости.

Это не только про мышь, птиц или горстку жуков.

В таких местах чуешь движение времени и то, как твоё (или чьё) бытование оставляет видимый след. Может, еще и потёртости.

Смотреть больше нечего, только уйти вот нельзя.

Хочешь попробовать?

Ну выходи.

Ну вернись к изначальному пункту.

Заходи.

Тебе просто надо здесь быть.

Проверяет ещё. Из библиотеки так просто не выйдешь. Не думай, кем подрана дверь изнутри.