Воображение Яси, рисовавшее что угодно, вдруг иссякало, стоило ей подумать об отце. Захлопывалось и не пускало. Как будто бы кто-то поставил запрет на любую трансляцию смыслов – перед глазами стояло тупое ничто, как ни напрягайся. Может быть, Яся просто не представляла, что у отца могла быть какая-то жизнь. Ей даже казалось, что он постоянно приходит в одной и той же одежде – будто, шагнув за порог, он растворялся в несуществующем мире. Она не могла вообразить, как он преподаёт: с ней он вечно терялся, забывался и без конца спрашивал, как дела. Каждый раз, слыша этот вопрос, Яся смотрела снисходительно: как, в самом деле, как за две-три минуты изложить сериал, в котором с полсотни сезонов? И отвечала «нормально» на выдохе, словно кто выбил из лёгких все последующие слова.

И когда он не приехал и стало понятно, что возвращения больше не будет, – тогда Яся почувствовала то, чего следовало бы стыдиться.

Она почувствовала, как можно спокойно дышать животом. Даже как-то непривычно было. Даже как-то будто неправильно. Но задышалось легко.

Отец приезжал нечасто, и от раза к разу Яся его забывала.

Чтоб удержать образ в памяти, мама поставила фото: три лица, два улыбавшихся взрослых и недовольный ребенок. Яся пододвигала к рамке блестящую дутую кошку с сонной большой головой, совершенно кошмарную кошку. Статуэтка удачно закрывала отца. Мама заметила эту уловку. Кошку сместила на полку пониже.

Тогда Яся научилась его не замечать. Отец просто выпадал из её реальности, как неподходящий кусочек мозаики. Позже она повторит этот трюк многократно, всегда с неизменным успехом: оп – и нет человека, и взгляд проходит спокойно насквозь.

Яся не сможет узнать: этот фокус любил и отец. Узнала бы – отучилась.

Это было так напряжённо: любой поступивший звонок мог значить – мол, встречайте, скоро буду, ура, все дела. Яся знала: он может приехать в любой момент, и дом сразу же перестанет быть домом. Не отец в гостях, а Яся.

Они жили вдвоём – Яся с мамой, – но заявлялся отец, и Яся как будто переставала быть собой, а становилась метафорой, смыслом, доказательством, что иногда мужья уезжают от жён и заделывают ребёнка где-то на стороне. Яся делалась сразу не Яся, а «смотрите, у этих двоих что-то было, вылепившееся в итоге формой прямо как человек».

Его приезд никогда не был похож на праздник, скорее, на те разы, когда в школу пришёл кто-то важный, и все рассуетились, пооткрывали запасники и рассовывают по уборным ценное жидкое мыло, бумажные полотенца и прочие знаки достатка. И нарядная директриса, и тот важный, который приехал, и первоклашки, которым доверили прочитать стихи на визит, – все знают, что выдохнут лишь когда, наконец, прекратится утомительный карнавал.

Ясе не нравилось ни это, ни вся поднимавшаяся канитель – смутное чувство тревоги, когда приходят чужие. Дальше и вовсе творилась какая-то чертовщина: всё, что было в квартире, становилось его и прислуживало ему.

Мир почему-то крутился вокруг этого высокого худого мужчины, который и прямо смотреть не умеет, то и дело отводит глаза, и – также не глядя – то достаёт неловкие свои подарки, то задаёт вопросы про вещи, которые, как он, видно, считает, должны вызывать интерес.

Стены точно бы растворялись. Дом больше не был защитой. Нужно было быть начеку, как во всём остальном пространстве. Отец заполнял собой каждую трещинку в стенах и выбоину плинтусов, его негромкий голос звучал отовсюду, его запах оставался даже на полотенце для рук. Яся, унюхав, сердито шмыгала носом и вытирала ладонь о штаны.

Он повсюду стоял, аромат того дымного одеколона, и Яся потом проветривала долго и зло, высунув нос в холодный прямоугольник форточки – окна выходили на дорогу, и шум едущих автомобилей врывался столь же внезапно, как ветер, и удушливый воздух проспекта казался таким долгожданным.

Одеколон был тёплый, тревожный. Как будто бы что-то сгорело. Или как если растереть между пальцев слёзку застывшей смолы.

Она начинала чувствовать этот запах чуть ли не за несколько дней до отцова звонка.

Время, когда отец был у них, не подходило реальности.

Мамины мягкие кофты сменяли гладкие платья, холодные, плотные, точно фольга, в такие уткнуться – как будто прижаться к окну, колкой вышивкой лоб оцарапать, рот открыть – так случайно наесться волос, глаз зажмурить – какая-то брошь попадёт (а, отец подарил, и к приезду отца – демонстрировать все подарки, про которые в другой день не вспоминали).

Дома мама обычно скалывала кудри пластмассовой заколкой-крабом: скручивала в жгут, закрепляла на затылке. Когда отец приезжал, она их распускала – длинные, с рыжиной, загибавшиеся к концам, – а заколку роняла на комоде в прихожей. Краб там лежал и как будто кусался. Это он, озверев, впивался клешнями в Ясин желудок: сковывало и тянуло, и отпускало, как только заколка возвращалась на мамину голову. Но стоило глянуть на зеркало – нет, лежит себе и пылится, вроде даже не помышляет напасть на чей-либо живот.