Иногда доставала из зубьев в них запутавшиеся волоски. Распихивала по отцовым карманам, не до конца понимая зачем. Как будто такой оберег. Как будто бы обезвредить. Как будто присвоить. Яся не знает. Яся просто ребёнок, чего от неё ожидать, сложных ведьмовских ритуалов?

Яся знала его как историю об отце и предпочла, чтобы ею и оставался. Но история с редким упорством обретала и запах, и кости, и плоть, и стучалась хозяйски в дверь малюсенького жилища.

Он в твоём городе, он на пороге, он сейчас же возьмёт и войдёт, и никто его не остановит – напротив, попросят прийти.

Обычно отец избегал прямого взгляда в глаза, и Яся старалась смотреть на металлический наконечник ручки, вечно блестевший в верхнем кармане. Яся не понимала, как ручка ни разу не протекла, и на рубашке под пиджаком не расплылось пятно синее, липкое. Как и ни разу не замечала, чтоб отец что-нибудь записал, и потому почти убедила себя, что это накладка, как виниры или шиньон, что ручка не для письма, а какой-то нагрудный знак, обозначивший принадлежность к лиге подобных ему.

Исследуя как-то брошенный в кресло пиджак, Яся выудила её из кармана, чтобы проверить, пишет или нет, и отец застал с этой ручкой, решил, будто Яся в восторге, отдал ей поиграть. Яся при нём исписала листок неприличными словами, плотно, по кругу, как будто на принт, и с суровым лицом протянула – смотри. Отец произнёс имена каких-то великих, которые делали так (ну, почти), и для Яси те имена не значили ничего, и наигранно расхохотался, как делал часто, когда оставался с ней. Может быть, лишь для того, чтобы был повод задрать подбородок.

Уже за полночь мама с отцом оставались на кухне вдвоём, а Яся вертелась без сна. Как ни старались сделать потише свои голоса, всё равно ощущение было, будто стоят прям над ухом, и до Яси доносились обрывки каких-нибудь разговоров. Взрослых и неинтересных.

Он жаловался на работу, на начальство, которое его не ценит, на то, что кто-нибудь из коллег сумел выбить классную командировку, что кого-нибудь пригласили в зарубежный университет – только вот никогда не его. Мама в ответ делала то, что велели другим, всяким пра и прапра, незримо стоящим за её спиной: делай по-умному, вдохновляй, верь и выслушивай.

Любовь была тишиной, окружавшей его, когда вокруг было слишком уж громко. Чего стоила та тишина?

Отец жаловался монотонно, убаюкивал нудежом.

Часто сон становился сильнее, и она засыпала под этот дуэт голосов. Засыпая, Яся думала: она, случись что, ныть не будет, не нужно тревожить маму.

Мама давала советы, а он, хотя и не видно, как будто нетерпеливо махал рукой – много ты понимаешь.

Ясе от этого всякий раз больновато, и казалось, что надо что-нибудь сделать. Яся не думала вовсе о том, что вдруг только на этой кухне отец и может так делать, а если б подозревала – разозлилась бы ещё сильней: то есть с другими ты, папа, нормальный, а нам несёшь эту хрень.

Временами тянуло встать и вмешаться. Иногда всё же вставала.

Как в тот раз. Когда слышно: на кухне привычно стараются не повышать голосов, но тревога ползёт плинтусами, подкапывает из розеток, затекает под дверь вместе с жидким кухонным светом.

Яся идёт на кухню. Как есть сонная, в одеяле, босые ноги липнут к линолеуму, на котором нет ни соринки. Тяжёлое одеяло прибавляет фигурке хоть какой-нибудь вес.

– Зачем ты приезжаешь? – говорит устало бледному и чужому, и мамины прозрачные глаза расширяются, и мама уже открывает рот, а отец то ли и впрямь не расслышал, то ли пытается сделать вид, что ничего не происходит.

Отцу бы над ней посмеяться, ему бы её успокоить, ему бы уже что угодно – не делает ничего. Яся говорит:

– Я попить взять. – Наливает воды в стакан и смотрит – вода в том кувшине подёрнулась сверху какой-то едва различимой дрянью, как ряской, и вся эта гадость дрожит, но раз уж взялась пить, то зачем уж теперь возникать. Зубы звякают о стакан. Горло считает глотки, напрягаясь, противный разорванный звук.

Кто-то мирно говорит маминым ртом:

– Да чаёк бы поставила.

Кто-то так дружелюбно ей вторит:

– Я бы тоже не отказался.

Будто ниточки потянули – и спектакль сам дальше пошёл.

Краб царапает в животе, полном холодной воды, точно плещется на мелководье.

Краб царапает и сейчас.

Вот табличка, на ней треугольник висит основанием вниз. Это женщина-треугольник – платье или широкие бёдра. Как же тут не узнать. Если вдруг основанием вверх – то мужчина. У таких треугольников – плечи атлета, бёдра сходят на нет и отсутствует шея: шар головы повис в пустоте. Сразу понятно, что это мужчина.