– Ну, что там? – Маркуша привставал на цыпочки, пытался заглянуть в окно.

– Я же сказал, не суйся! – Стэф развернул мальчишку за плечи и легким пинком направил обратно к калитке.

В метре от него и обиженно сопящего Маркуши приземлился кот. Вид у него был отчаянно-воинственный, как той ночью, когда Командор попытался застрелить Зверёныша.

– И ты не суйся, – велел Стэф, заранее понимая, что слушать его никто не станет.

Входная дверь, в отличие от калитки, была не заперта. Стэф шагнул в темные и захламленные сени, подождал, привыкая к темноте, толкнул вторую дверь. Она тоже оказалась открыта и вела в точно так же захламленную, дурно пахнущую кухню, сообщающуюся с единственной в этом доме жилой комнатой. В кухню проникал тусклый свет от экрана телевизора и приглушенное бормотание диктора. Пахло плесенью и тленом, как в старом склепе. Стэф сделал шаг, половица протяжно скрипнула под его ногой. Он замер, хотя и инстинкт, и опыт говорили о том, что можно не опасаться нарушить тишину, что того, кто сидит перед телеком, уже ничем и никогда не побеспокоишь.

Первым в дверной проем проскользнул Братан. Стэф не успел его удержать, но вовремя ухватить за шкирку Маркушу у него получилось.

– Я тебе что сказал? – процедил он, глядя прямо в наглые и одновременно восторженные Маркушины глаза.

Маркуша возмущенно засопел, попытался высвободиться.

– Я его первый нашел, – сказал злым шепотом. – Трошка там пьяный! Чего боятся-то?

Супостат и живодер Трошка не был пьян. Супостат и живодер Трошка был мертв. И, судя по состоянию его тела, мертв он был уже не один день. Стэф понятия не имел, как Трошка выглядел при жизни, но после смерти выглядел он ужасно. Коричневая, мумифицированная кожа, сморщенное тело, печать то ли тоски, то ли страданий на небритом и изможденном лице.

Измождение! Вот так одним словом можно было охарактеризовать эту смерть и этого покойника. И, наверное, можно было бы сказать, собаке – собачья смерть, но кое-что остановило Стэфа от преждевременных выводов. Мелочь, которая, возможно, ничего не значила, подмигнула отраженным светом с лезвия старых портновских ножниц, валяющихся у ног мертвеца.

Нельзя было этого делать. Место преступления должно оставаться неприкосновенным, но Стэф все равно взял ножницы в руки…

…Это была мучительная, полная отчаяния и беспомощности смерть. Она прокрадывалась в легкие и забивала их едкими парами изнутри, она иссушала кожу, расцветала кровавыми трещинами на воспаленных губах и подушечках пальцев, она пытала голодом, жаждой и бессонницей, заставляла в малейший деталях увидеть её приход, заставляла каждой угасающей клеткой тела почувствовать собственный уход. И финальной вспышкой – удовлетворение, почти удовольствие от того, что хотя бы в конце получилось сделать хоть что-то хорошее. И плевать, что никто не узнает, что Трошка не бездушная тварь, а человек. Главное, что сам он знает…

Ножницы с громким стуком упали обратно на пол. Стэф сделал глубокий вдох, словно это ему не хватало ни воздуха, ни сил, ни энергии, подобрал ножницы и сунул в карман.

– Он помер, да? – послышался за его спиной тихий голос Маркуши.

Ответом ему стал утробный вой Братана. Как по покойнику. Впрочем, почему как?..

– Марк, стой, где стоишь, – сказал Стэф так спокойно, как только мог.

– На мумию похож. – Маркушу, похоже, смерть не пугала, а завораживала. На Трошку он смотрел во все глаза.

– Когда, говоришь, дед Стрельцов видел его в последний раз?

– Не помню. Неделю назад, наверное.

За неделю при такой жаре и при такой влажности с телом не могло случиться то, что случилось. Для мумификации необходимы определенные условия.

– Что будем делать? – спросил Маркуша все так же шепотом. – Полицию вызывать?

Стэф потянулся за телефоном, но замер, наблюдая за своим котом. Кот, определенно, совершал какой-то только ему понятный ритуал. Он поставил передние лапы на колено Трошки, заглянул в его мертвое лицо и тихо мяукнул, а потом глянул на Стэфа и направился прочь из комнаты.

– Ты куда? – спросил Стэф, крепко сжимая горячую ладошку Маркуши.

– Он зовет нас за собой. Неужели непонятно? – сказал Маркуша и первый шагнул к двери.

Братан привел их к ветхому, полуразвалившемуся сараю, сам заходить внутрь не стал, замер на пороге. Шерсть его снова вздыбилась, а длинный хвост нервно заметался из стороны в сторону.

В сарае было уже совсем темно. Чтобы подсветить себе путь, Стэф включил фонарик в телефоне.

Маркуша не преувеличивал, когда рассказывал про клочья шерсти. Были тут и клочья шерсти, и потеки крови. Тут были все доказательства того, что одно живое существо мучило и издевалось над другим живым существом. Стэф поднял с земляного пола цепь, больше подходящую для крупного пса, чем для кота. На цепи болтался кожаный ошейник. Две половинки ошейника. Его не сняли. Его разрезали ножницами, старыми портновскими ножницами. Теми самыми, которые Стэф нашел на полу у ног мертвеца.

Что это было? Акт милосердия? Прощальный подарок душегуба своей жертве? У Стэфа не было ответа. Одно он знал наверняка. Нужно звонить Командору, а потом в полицию.

Командор примчался через десять минут. С гневным ревом он вывалился из старого, видавшего виды джипа, кинулся к Маркуше, ощупал его с ног до головы, убедился, что с пацаном все в порядке и только потом развернулся к Стэфу:

– Во что ты его втянул?! – Заорал он во все горло. – Он малой, несовершеннолетний! А из-за тебя ему придется общаться с ментами!

– Он не будет, – сказал Стэф. – Если ты перестанешь орать и свалишь отсюда, как можно быстрее, никто не узнает, что Марк вообще был здесь.

В каком бы душевном состоянии не находился Командор, соображал он быстро. Он сгреб сопротивляющегося Маркушу в охапку, затолкал в джип, а потом обернулся, ткнул в сторону Стэфа пальцем и прорычал:

– А я жду объяснений! Понял, олигарх?!

Стэф ничего не ответил, развернулся к Командору спиной. Перед тем, как вызвать полицию, ему нужно было успеть сделать ещё несколько звонков.