Они говорят на быстром резком языке, который я не понимаю. Но одно слово кажется мне знакомым: «Bagus». Это значит «хорошо». Индонезийский – единственный иностранный язык, который Кики учит в школе, и она часто повторяет это словечко.

Я выхожу из кабинки, и одна из девушек оглядывает меня с головы до пят. Совсем крошечная, она едва достает мне до плеча. Я чуть было не приняла ее за ребенка. Черные как смоль волосы, подстриженные идеально ровным каре, густо подведенные черным веки и накладные ресницы. Она пожирает меня глазами. Извинившись, я подхожу к раковине и пытаюсь намылить руки, чувствуя себя еще хуже, чем раньше. Из кабинки выходит ее подруга, тоже совсем юная. Хватит на них пялиться. Они ведь не подростки? У второй девушки длинные черные волосы длиной ниже талии. Она вынимает из лифчика красную помаду и подкрашивает полные губы. Я знаю, что они говорят обо мне. Потом смеются. Надо мной, уверена.

Не обращая на них внимания, я вытираю руки бумажным полотенцем и выхожу из уборной. Слева тянется длинный коридор с темными дверями по обеим сторонам. Меня так и подмывает заглянуть туда ради Ариэллы. Но Матео наверняка держит ухо востро. Даже сейчас. Камеры сканируют каждый уголок этой колыбели разврата. Я наклоняюсь, делая вид, что поправляю сапог, в надежде увидеть или услышать хоть что-нибудь, что пригодится моей подруге.

Наверное, эти две девушки – стриптизерши или проститутки, работающие на Матео. Покинув уборную вслед за мной, они идут в глубь коридора. Первая дверь открывается, и оттуда выглядывают две худенькие блондинки с крошечными холмиками грудей. Такие юные. Такие хрупкие… Они едва достигли возраста, в котором получают водительские права. Заметив меня, девушки спешно ретируются, плотно закрыв за собой дверь.

Подтянув сапог, я выпрямляюсь и возвращаюсь в бар. Кажется, стало еще темнее. Глазам приходится заново привыкать к красноватому оттенку ламп, занавесок и бордовых обоев.

Я подхожу к нашей кабинке. Она пуста. Трейси там нет. Ее вообще нигде не видно. Ни в кабинке, ни возле бара, ни за столиком, где сидел Матео. Я лихорадочно шарю глазами по столам и официанткам, скользящим туда-сюда с подносами, по компаниям мужчин и невесте с подружками, которые танцуют у сцены. Тщетно. Матео тоже испарился. Проверяю мобильный, но сообщений от Трейси нет. Да где ее черти носят? Не могу же я бросить подругу здесь, тем более пьяную, хоть и мечтаю поскорее отсюда уйти и вернуться домой. Может, она уехала из клуба с Матео? Это вполне в его духе: разлучить нас с Трейси, чтобы сбить меня с толку. Но это меня и пугает. Он непредсказуем. Способен на все. Конечно, можно подождать в кабинке, но шампанское и бокалы унесли, и наши места уже занимает другая парочка. Покусывая губу, секунду-другую я колеблюсь, а потом набираю номер Трейси. Вместо гудков срабатывает автоответчик.

Вот дерьмо. Мне худо. Где Трейси? Черт бы ее побрал! А главное – что я натворила, притащив подругу в это жуткое место?

Над берегом сгустились тучи. Надвигается буря, и мы должны быть к ней готовы, ведь после того, как я чуть не утонула, остановок больше не предвидится, говорит Чарльз. Я и сама заметила, что волны стали еще выше, а яхту все сильнее качает с боку на бок. Но поддаваться панике нельзя, хотя бы ради детей.

Когда муж, продолжая говорить, тянется за спасательными жилетами и экипировкой, которые лежат на шкафчиках над обеденным столом, я с трудом подавляю желание ударить его в спину. Держи себя в руках ради детей. А не этим ли я занимаюсь все последнее время?

Чарльз обходит кофейный столик и распихивает незакрепленные вещи по выдвижным ящикам, а я иду за ним по пятам. Встав прямо у него за спиной, шепчу:

– Ты пытался меня убить.

Чарльз поворачивает голову вбок, и я замечаю седеющую щетину у него на подбородке.

– Ты спятила, – усмехается он сквозь стиснутые зубы.

– Ты хотел, чтобы я утонула.

Муж наклоняется, выдвигает очередной ящик и кладет в него декоративную вазу.

– Надо было думать, прежде чем так рисковать. Течение-то сильное.

– Ты бросил меня и уехал, – говорю я тихим, спокойным тоном. Не хочу, чтобы нас услышали дети. Но Чарльз должен знать, что я прекрасно осведомлена о его намерениях.

Голос его становится громче, нетерпеливее.

– Иди к моим детям.

Моим? Решаю не цепляться к словам.

– Ты хочешь меня убить, – шепчу я чуть слышно, но в сердце грохочет гром. Ведь в глубине души мне больно и страшно. Видимо, Чарльз это чувствует, и хотя ему отлично удается притворяться, когда он выпрямляется и смотрит мне в глаза, я вновь вижу перед собой незнакомца.

– Ты только и делаешь, что мешаешь мне решить наши проблемы. – Муж резко снимает со стены рамку, висящую у меня над головой, и я невольно вздрагиваю, испугавшись, что сейчас он меня ударит. Чарльз замечает мою реакцию, но вместо того, чтобы сказать что-то ласковое или улыбнуться, издает злобный смешок и уходит, оставляя меня одну.

Дети увлеченно смотрят мультик и не слышат наш разговор. Если бы не они, я бы, наверное, давно сделала то, о чем так часто думаю. Убила собственного мужа. Зарезала, сбросила с лестницы или перекинула за борт, подкравшись сзади и ударив по голове тяжелой лампой. Я держусь только ради Кики и Купа. Боюсь травмировать их хрупкую психику. Нельзя допустить, чтобы моих детей всю жизнь преследовали страшные воспоминания о том, как мама убила папу.

Но я хочу его убить. И знаю, что смогу. Эта мысль не дает мне покоя.

Я отворачиваюсь от Чарльза, иду в гостиную, обнимаю подушку и размеренно дышу. Расслабив челюсть, запрокидываю голову и размышляю. Интересно, сколько времени потребуется полиции, чтобы нас разыскать? Прошло уже восемь часов с тех пор, как мальчишки вытащили меня из воды. А когда в полицию обратится Джек? И сообщат ли родители в службу розыска о моем исчезновении? Но они ведь не заподозрят в похищении Чарльза, никогда в жизни.