Немного помолчав, Трейси говорит:

– У меня… все нормально.

Точно? – Я смотрю в окно на сад, раскинувшуюся позади реку и луну, освещающую кроны деревьев. – Что с тобой случилось? Я отошла в уборную, а ты как сквозь землю провалилась.

– Эмма. – Она сглатывает, и слышно только ее дыхание. – Короче. Все нормально, ясно?

Нет, не нормально. Голос у Трейси тихий и запуганный. Плечи у меня бессильно опускаются, а тело обмякает. Черт. Что он с ней сделал? Чем угрожал? Я тереблю шнурок на занавесках и жду, что скажет подруга. Но она молчит. Просто дышит в трубку.

– Что случилось?

– Я лучше пойду. Голова болит.

– Трейси, подожди…

Она отключается. Я чувствую прикосновение горячего экрана телефона к щеке и не могу убрать его от уха. Трейси должна все мне рассказать. Я хочу слышать ее голос, но мне страшно. Перед глазами проносятся яркие, пугающие картинки. Трейси с ним. Ее насилуют. Может, не он один. Может, поначалу Трейси сама была не против. Может, потом попросила остановиться, но было слишком поздно. Может, он держал ее в клубе насильно. Может, она видела нечто настолько жуткое, что не в силах подобрать слова и поделиться со мной. Но это моя вина. Я привела ее туда, притащила, заманила. По щекам текут горячие слезы.

Любовь высвечивает малейшие детали, на которые обычно не обращаешь внимания. Вышивка на полотенце, обернутом вокруг мокрых волос, – кто ее сделал? Кто сшил это полотенце? Гусиная кожа на бедрах – отчего она появляется? Подмечаешь трещину на потолке, сломанный ноготь, нежность омлета, тающего во рту, причудливую струйку пара от кофе, которая эротично извивается в воздухе, словно горячая испанская танцовщица.

Подмечаешь щетину у него над верхней губой, морщинку на мочке уха, чешуйки перхоти в волосах. Подмечаешь, каково это – спать всю ночь в неудобной позе, когда он обнимает тебя за плечи и мышцы немеют, но ты боишься шевельнуться, разомкнуть объятия, ведь иначе останешься одна. До чего нежный омлет. Лучший на свете. И Джек – тоже лучший на свете. Я точно знаю.

Он протягивает мне очередную порцию. Едва я успеваю ее проглотить, как вилка, поблескивая маслом, снова зависает перед губами. Я смеюсь и случайно роняю изо рта несколько кусочков, которые он подбирает и слизывает с пальца. Он кормит меня. Я ем. Глотаю.

Скоро нам придется расстаться, но я стараюсь об этом не думать. Мы договорились не встречаться до тех пор, пока на следующей неделе не переедем в наш новый дом. Джек не понимает, зачем скрываться, а я не хочу говорить ему, что это ради его же блага. Не хочу рассказывать о походе в стрип-клуб. О том, что Матео меня преследует, и о записках Ариэллы. Все зашло слишком далеко. Матео у меня на хвосте, Ариэлле запрещают со мной общаться, Трейси взяла отпуск, не является в студию и не отвечает на мои звонки. В таких условиях наши с Джеком отношения представляют слишком большую угрозу для нас обоих. Нельзя допустить, чтобы Чарльз узнал о романе прямо сейчас.

Поэтому я стараюсь наслаждаться моментом. Нашей последней встречей. Сижу на белой накрахмаленной простыне и гадаю, кто ее постирал и накрахмалил. Сколько парочек на ней трахались? Кто еще лежал на ней в обнимку и спал в неудобной позе, точь-в-точь как мы с Джеком?

Это наша последняя совместная ночь. А следующая станет первой. Первой совместной ночью, когда ничто и никто уже не смогут нас разлучить. Ни последнюю, ни первую ночи невозможно пережить заново. Поэтому я подмечаю все, каждую деталь. Его член и торс. Его движения. Как он стонет. Джек идеален во всем, и от этого только тяжелее.

Он кормит меня омлетом, а я ем и глотаю. Я люблю его. Люблю сильнее, чем когда мы впервые занялись сексом. Но в глубине души боюсь, что мне не удастся начать с ним новую жизнь.

Пятнадцатиметровая лодка жмется к нашей гигантской яхте, точно младшая сестренка. Едва ли ей под силу тягаться с такими могучими волнами. Впервые с тех пор, как мы отправились в наше «захватывающее приключение», Кики и Купер разочарованы. Они не скачут от радости, как раньше, когда Чарльз только сообщил им, что мы пересаживаемся. Глядя, как Кики прижимает рюкзачок к груди, я понимаю, что ее терзают те же чувства, что и меня. Страх, неуверенность, тревога о будущем. Как обычно, только я знаю, как поднять настроение моим детям. Шоколадом и зефиром во время бури, лимонадом после приступа гастрита, пластырем и поцелуем, если кто-то из них расцарапал коленку. Чарльз – холодный, равнодушный отец, который никогда их не целует и даже почти не замечает. Не строит с ними крепости, не играет в мяч. Разве что пробурчит: «Доброе утро, Купер» или «Как дела в школе, Кики?», пока листает смартфон.

Чарльз не в состоянии о них заботиться. У него нет родительского дара. Именно этим, как мне кажется, гордится большинство матерей. Дети связаны с нами незримой пуповиной, которая никогда не порвется, даже если нас разделяет полмира. Энергия, которую чувствуешь. Молчаливое понимание. Такие мужчины, такие отцы, как Чарльз, ревнуют к этой связи и вечно пытаются привязать детей к себе, заваливая их подарками, валяя дурака, откалывая шутки. Но Чарльз даже не попытался сформировать с ними связь, истинную связь, которая уже существует у Джека с моим будущим ребенком.

Дети со своими тревогами обращаются ко мне, не к отцу. Прижимаются. Задают вопросы. Прибегают посреди ночи, если приснился кошмар. Я смотрю на затылок мужа, на редеющую макушку, и презрительно усмехаюсь. И когда он поворачивается, чтобы взять наш багаж, выражение моего лица, похоже, повергает его в шок. Потому что я вижу, как он вздрагивает, совсем чуть-чуть. Но этого вполне достаточно, чтобы понять: он чувствует мою ненависть. Меня распирает от удовлетворения, и по телу черной кровью кружит долгожданная месть, всеохватная ненависть. Я представляю, как она просачивается в его тело, и могу поклясться, что так оно и есть. Поэтому муж отворачивается, несколько раз моргнув, а кожа у него между бровей собирается складками, как гофрированная бумага. Я ненавижу тебя, Чарльз. Ненавижу всем своим естеством. И дети тоже тебя возненавидят. Как только все это кончится, ты будешь предан забвению.