Какая мерзость. Мы все это чувствуем: звон в ушах, от которого кружится голова. Что дальше? Попытается ли Чарльз хоть как-то облегчить участь Купера? Тот и раньше страдал от морской болезни, а сейчас его почти беспрерывно рвет.

К нам присоединяется еще один мужчина. Они с Чарльзом пожимают друг другу руки, Скотт прощается с нами, и я провожаю взглядом «Леди Удачу», которая, сияя первозданной белизной на солнце, возвращается тем же путем, каким мы прибыли сюда. Меня охватывает необъяснимая грусть. Каждый следующий вид транспорта – автомобиль, «Леди Удача», а теперь это суденышко – все больше отдаляет нас от реального мира, от моей работы, записи к врачу на сегодня, утреннего занятия в оздоровительном центре, пятничных посиделок с подругами, ежедневных прогулок, махрового халата.

– Все хорошо, малыш, – говорю я Куперу, который в эту минуту, свесившись через борт, изрыгает завтрак. Потом вытираю ему рот салфеткой и готовлю новую. Его крошечное тельце дрожит, корчась в конвульсиях, а Кики, держа рюкзачок на коленях, сидит на одной из ступенек, ведущих в каюту, и смотрит на брата. В глазах сына блестят крошечные слезинки, и очередная порция рвоты хлещет у него изо рта, разлетаясь брызгами на соленом ветру. Я вытираю ему лицо.

– Все хорошо.

Два слова. Как часто я их повторяю? Мне от них легче? А детям? Напоминают ли они Чарльзу, что мы заслуживаем доброго отношения? Я произношу их снова и снова, но они не способны остановить очередной приступ рвоты, сотрясающий тельце моего сына.

Меня начинают раздражать собственные мысли, собственные слова. Сознание накрывает волна отчаяния, лишая меня последней надежды на то, что мы переживем этот кошмар. Я представляю, как убиваю Чарльза. Все чаще и чаще. Голос дрожит и срывается. Кажется, я схожу с ума, потому что мне начинает казаться, будто это я застрелила Ариэллу. Она смотрит на меня и спрашивает за что. А я пожимаю плечами и спускаю курок. Я сама во всем виновата.

– Все хорошо, – говорю я в воздух. Купер дрожит, я вытираю капли рвоты с его лица, выпускаю салфетку из руки, и она падает в пену за бортом. Лодка кренится влево, затем вправо. Пляшет на волнах, словно норовистая лошадь, которая вот-вот встанет на дыбы.

Ветер швыряет волосы мне в лицо. Глаза слезятся. Лодка качается, накреняется и остается в таком положении.

– Все будет хорошо.

Вода безмятежна, и наше суденышко легко рассекает волны, прокладывая себе путь. На постели лежит скрюченное тельце Купера, истощенное нескончаемой рвотой. Сын почти заснул. Изо рта у него исходит кислый запах желчи. Надо попросить его почистить зубы, когда проснется, а пока пусть отдохнет. Больше всего на свете мне сейчас не хватает покоя, вот только продлится он недолго.

Кики сидит рядом с нами и читает книжку, а я пытаюсь вздремнуть. Но, разбуженная шелестом страниц, открываю глаза и тотчас вспоминаю все. Череп Ариэллы. Кровь. Грядки, потерявшие свою заботливую хозяйку. Трейси. Письмо.

Переворачиваюсь на другой бок, и ребенок переворачивается вместе со мной. Простыня пахнет сырой плесенью, словно кто-то окунул ее в море и бросил на кровать, не удосужившись просушить. От цветастого узора в стиле восьмидесятых в глазах рябит. К горлу подступает тошнота. В отличие от бедняжки Купера, сегодня такое со мной впервые. Прежде чем уложить сына в постель, я съела пачку кукурузных чипсов, а потому должна воздержаться от углеводов, соли и любой тяжелой пищи.

Нет. Ощущения другие. Не столько тошнота, сколько спазм в области таза. Я сажусь на постели, и Кики отрывается от книги:

– Все хорошо, мамочка?

Я рада, что она по-прежнему так меня называет.

Выдавив из себя улыбку, я держусь за живот. Спазмы такие сильные, будто меня обернули туго скрученной простыней и тянут в разные стороны.

– Нормально, – шепчу я, – читай дальше. Мне просто нужно в туалет.

Ребенок в животе растет. Боюсь даже представить, как на нем сказывается адреналин. Изучая влияние нервного напряжения матери на еще не рожденных детей, в особенности тех, кто пережил тяжелую травму, врачи из самых разных уголков мира пришли к выводу, что стресс и боль, испытанные ребенком в материнской утробе, способны преследовать не только его, но и потомков, как болезнь, передающаяся из поколения в поколение. Поэтому я обязана держать себя в руках, пусть даже последние дни превратились в кошмар наяву, череду жутких необдуманных поступков. По-моему, до сих пор я неплохо справлялась. Даже когда Купер корчился на палубе, перегнувшись через борт, мне удалось сохранять спокойствие ради Кики. Мама сильная, дочь может на меня положиться. Именно этому я учу клиентов: никогда не опускать руки, найти в себе силы не сгибаться под ударами судьбы. Почувствовав панику, ребенок захочет покинуть утробу. Так природа защищает меня, защищает всех матерей, оказавшихся в тяжелой жизненной ситуации. Как правило, в таких случаях дети появляются на свет раньше срока, но для природы важнее выживание матери.

Ванная тут омерзительна. На ободке унитаза красуется коричневое пятно, а возле раковины валяются пучки лобковых волос. Я едва сдерживаю тошноту. Но мне надо скрыться от встревоженного взгляда Кики, пока я не разберусь, что со мной происходит. В конце концов, боль в животе не так сильна, как бывает при интенсивных схватках. Но, похоже, они вот-вот начнутся.

– Нет, – шепчу я ребенку в животе, – тебе еще рано вылезать. – Опустив крышку унитаза, я сажусь, обхватываю живот и разговариваю с малышом тихим, спокойным и уверенным тоном: – Не спеши, солнышко. Мы еще не готовы. Ты заслуживаешь только лучшего, а сейчас не время и не место. Дождись своего отца. Он будет очень тебя любить. Обещаю, когда мы вернемся домой, я брошу Чарльза и наконец-то буду с твоим папой. Позволь мне обеспечить нам всем нормальную, полноценную жизнь. О большем я тебя и не прошу.

Сидя на крышке унитаза, я смотрю на бурлящие синие волны, проносящиеся за окном, и предаюсь воспоминаниям. Какая же я неблагодарная. Что может быть приятнее, чем просыпаться на шикарном постельном белье в доме, где тепло зимой и прохладно летом, с видами на реку и такой пышный сад, что за ним приходилось ухаживать трем садовникам? Мне ежедневно готовили завтрак: миска разноцветных ягод с семенами и кокосовым йогуртом, а кофе Джорджия частенько приносила мне прямо в постель. У меня было все. А я ненавидела свою жизнь. И посмотрите на меня теперь.