Сара решает, что с Тесс она может не бояться, поэтому делает несколько шагов к двери. Тесс идет за ней, но как бешеная лает и скачет кругами, и, когда Сара подходит ближе, собака прыгает на дверь.

— Ну, успокойся, девочка. Все в порядке! Тесс, сидеть!

Берясь за ручку двери, Сара чувствует, что мужество покидает ее.

— Здесь кто-нибудь есть? — кричит она. — Я с собакой.

Она толчком открывает дверь.

Даже в темноте можно понять, что в комнате никого нет. Тесс врывается следом, пробегает круг, воет и начинает скрести пол за дверью. Наверное, крыса, кролик или что-нибудь в таком роде. Немного подумав, Сара приходит к выводу, что, скорее всего, и запах отсюда же — моча лисы или кролика.

Теперь, когда она больше не держит входную дверь сарая, та снова захлопывается за спиной, и Сара погружается в кромешную ледяную тьму.

Какое-то мгновение кажется, будто она тонет. Саре приходится напоминать себе, что нужно дышать, она наощупь пробирается вдоль стен, задевает сервант и с хрустом пинает пластиковую тарелку. Слышится какой-то звук — кто-то дышит, принюхивается и трется об ее ногу. На секунду ее охватывает паника, но потом она слышит завывание собаки и вспоминает о Тесс. И тут же находит дверь. Она дергает ручку, однако дерево снова плотно врезалось в раму и дверь застряла. Сара дергает резче, плечо отзывается болью, но ужас придает ей сил, дверь наконец распахивается, и Сара снова выходит на свободу к завывающему ветру и снежным вихрям.

— Тесс! Ну же, иди!

Собака бросает последний лихорадочный взгляд в темноту и бежит вниз по холму. Сара отпускает дверь; вновь отброшенная ветром, она захлопывается.

Семеня, Сара скатывается по холму, при этом падает, как минимум, два раза. Снег повалил так, что она едва видит, куда идет. Добравшись наконец до заднего крыльца, с трудом открывает дверь, в которую бьются вихри снега, и пробирается внутрь. Следом вбегает Тесс, продолжая наматывать бешеные круги и лаять. Сара прикладывает усилия, чтобы закрыть за собой дверь, и ветер внезапно стихает.

— Тесс, господи боже мой, да замолчи ты наконец!

Бэйзил подвывает, припав к двери, ведущей в коридор. Сара хватает Тесс за ошейник и заворачивает в полотенце, пытаясь, насколько возможно, высушить ее. Сквозь густую шерсть чувствуется дрожь собаки. Сара открывает дверь, и Бэйзил влетает в прихожую, скорее всего, чтобы занять место у печи. Тесс не двигается. Она садится у входной двери и внимательно смотрит на нее, словно ожидая, что кто-то вот-вот войдет сюда. Тем временем Сара стягивает промокшее пальто и стаскивает с продрогших ног резиновые сапоги.

В эту ночь Сара спит урывками и снова просыпается перед рассветом. Она лежит в темноте, прислушиваясь к тишине дома, задаваясь вопросом, что ее могло разбудить. Не слышно ничего, ни единого звука; но теперь, проснувшись, ее мозг уже начал переживать о всех возможных стрессах предстоящего дня.

Нужно позвонить в банк. Нельзя больше откладывать это. Снег почти полностью сошел, если не считать нескольких горок на вершинах холмов; стоит прекрасный день, яркий, морозный, но многообещающий. До девяти она успевает погулять с собаками, приготовить себе тост с кофе и отправляется в студию, решая приняться за работу. Несмотря на обогреватель, в студии холодно. Когда-то давно здесь была мастерская Джима, тут он лепил из глины, что-то мастерил и складировал разнообразные станки. На стенах висели полки с крючками для инструментов, обведенных карандашом, чтобы в случае исчезновения он знал, что нужно искать; в красном ящике для инструментов хранились наборы гаечных ключей, пластмассовые коробки с лишними и нерабочими деталями — эдакое собрание накопленных за жизнь вещей, которые в один прекрасный день можно было бы починить или снова использовать. После его смерти Сара потратила целые выходные на то, чтобы все это вычистить, спрятать красный ящик в сарай с глаз долой, выложить фотографии станков в интернет и продать, не придавая особого значения тому, за сколько они были куплены. Теперь она сожалеет об этом. У него, должно быть, ушли тысячи, чтобы все собрать; когда стены опустели, ей едва удалось наскрести восемьсот фунтов.

Просто она хотела, чтобы все это исчезло. У нее было слишком много работы, и все вокруг напоминало о Джиме. Ей не хотелось забывать о нем, но, если приходится начинать с чистого листа, то лучше делать это сразу. К тому времени Сара все больше осознавала тяжесть финансовых трудностей, и хотя знала, что проблемы возникли из-за желания Джима сохранить бизнес — займы, взятые на основе других займов, контракты, выполняемые себе в убыток, лишь бы клиент остался доволен, — она злилась на все: на него, на саму мысль о том, что он тратил деньги, покупая инструменты, которые никогда не будет использовать. И, что хуже всего, на то, что он ни словом, ни жестом не предупредил ее о долговой воронке, в которую в конечном итоге втянул всю их семью.

Луиса уборка привела в бешенство. Китти отнеслась к этому легче, временами плакала и просила не спешить. Сара часто возвращалась к мысли о том, что ей следовало честно рассказать им о долгах; но в то время она слишком сильно хотела сохранить в детях только хорошие воспоминания об отце. И казалось, Сара с осторожностью подходила к распродаже вещей из дома — ничего личного, ничего из предметов, с которыми были связаны особые воспоминания, по крайней мере, на первом этапе. Правда, оставшееся говорило больше о ней, чем о Джиме; его сущность, его одежда, все вещи, коих касалась его рука, были разобраны. Он был не из тех, кто оставляет записки, и чаще оказывался фотографом, а не тем, кто позирует. И, сама не осознавая этого до конца, она вытолкнула его.

Остались жалкие фрагменты, образ без цвета и формы — как студия, где сохранились стены и окна, но которую перекрасили, застелили ковром и где теперь стоит большой стол с книжным стеллажом из «Икеи», их старый раскладной диван с новыми подушками и пледом. Если она достаточно внимательно всмотрится в стены, то еще сможет вспомнить, как все было. Но ничего из тех вещей не сохранилось.

И здесь появились ее хорошие работы; Сара верит: когда это пространство перешло к ней, она создала тут одни из самых лучших своих иллюстраций. Вся беда в том, что так кажется ей одной.