— Ничего, пойдет. Сейчас поставлю тесто, сделаем пирог с капустой.

Телевизор на маленьком холодильнике объявил пять вечера, начались новости. Дед перебил бабушку на полуслове, и пальцем подал знак, требуя тишины. Бабушка подняла брови, посмотрела на меня и, закатив глаза, покачала головой. Дед не пропускает ни одного выпуска, хотя там из часу в час повторяют одно и то же. Я взялась наливать чай, а краем уха слушала телеведущего. Это были местные новости, и я уловила, что посадили какого-то депутата, которого осудили за взятку, и почти сразу выпустили под подписку о невыезде. Дед цыкнул языком, сжал кулак правой руки и в сердцах одним толчком выдал:

— Вот при Сталине такого не было!

— Да как не было? — тут же отпарировала бабушка. — Так же и воровали. И откупы брали, вредительствовали.

— Так я разве говорю, что не воровали? Воровали еще как. Да недолго. Раз и в ГУЛАГ. А тут. Пожурили, как дедсадовца, и отпустили! Еще и посадят его сейчас на другое теплое место, чтобы он дальше тащил. Вот такого не было!

Дед сорок лет преподавал историю, работал с документами и даже раз его допустили к секретному архиву, когда делал доклад по продразверстке. В девяностые он с бабушкой встал на защиту винзавода, когда его приватизировали. Правда, защитники проиграли, и завод «распилили» — распродали имущество за копейки. Вот какие люди раньше были, что не боялись с грабителями воевать, закаленные в реальных боях. А нынче «народ обмельчал», как говорит дед. Да уж. Мои старики все равно что двоякодышащие рыбы — переползут от лужи к луже и не заметят. А я — рыба из аквариума, — не перенесу и десяти секунд без воды, да и слить в канализацию не жалко, ведь таких уйма.

Очевидно у меня депрессия.

Карусель вновь пришла в движение: уничижительные мысли о себе — чувство вины — напряжение каждого мускула, тяжесть, давящая прямо в середине груди, там, где граница между ребрами, и желание выпить. Потому что невозможно терпеть. Нет сил нести. Через пару часов, когда алкоголь выветрится, придет ощущение пустоты и скука, и карусель запустится вновь. Вот только смотреть на нее ни черта не весело, а тошно.

Я вышла в коридор, выудила из куртки пиво и скрылась в комнате. Здесь я устроилась в кресле, выпивала, пряча банку за подлокотником, на случай, если дед или бабушка зайдет. Потом я собрала пустую тару то тут, то там — по ящикам, под кроватью, за шторами, — сложила в пакет, тихо оделась, и уже в дверях крикнула, что скоро вернусь.

Полчаса я прохаживалась у крыльца суши-бара, пока не появилась Ника. Пальто она сменила на куцую курточку, и теперь походила на ученицу девятого класса. Эти ручки, ножки, точно птичьи, узкие плечики, и круглые голубые глаза.

Под градусом я была рада ей, как закадычной подруге.

Кафе находилось в трехкомнатной квартире на первом этаже жилого дома. Мы разделись в коридоре и прошли в маленькую комнату, где помещалось три стола. Мы оказались единственными посетителями. Я заказала жареные роллы с курицей, а Ника выбрала диетические с огурцом. Я хотела сказать, что ей ли следить за фигурой — уж на что я ростом и комплекцией не вышла, а она и подавно, — но промолчала.

Ника первой прервала неловкое молчание.

— А ты надолго?

— На пару дней.

— Когда ты в последний раз приезжала?

— Прошлым летом. Кстати тогда я видела Макса в мебельном. Он бабушке шкаф рисовал. Только он меня не узнал.

— Он работал в мебельном? — удивилась Ника.

И я удивилась ее удивлению.

— Ты не знаешь, что он работал в мебельном?

— Я и сейчас не знаю, где он работает.

От пива мозги ворочались неохотно.

— Как так?

— Ну так. Просто выходит, он работал, а алименты не платил. Да и сейчас не дождешься.

Она уставила взгляд в картину над столом. Раскрытой ладонью я шлепнула себя по лбу.

— Так вы не живете вместе?!

Она повернулась ко мне лицом и ухмыльнулась своей знаковой кривой полуулыбкой.

— Нет. Доче было полгода, когда он ушел. Сказал, что больше не может терпеть меня. У меня была послеродовая депрессия. Я тупо лежала и не подходила к дочке. И он не хотел ничего делать. Моя мама за ней ухаживала.

Вот как! Вот тебе и «не такие, как все».

Я глубоко и тоскливо вздохнула, дабы выразить сочувствие.

— Я и не знала, — нарочно грустно протянула я. — Отчего у тебя была депрессия? — Глупее вопроса не придумаешь.

Глаза Ники забегали по моему лицу, как будто она соображала, тупая я или как.

— После родов. Говорят, это из-за скачка гормонов. Роды прошли ужасно. Да что роды. Знаешь, когда я пришла к гинекологу и сказала, что у меня положительный тест. Врач посмотрела на меня, как на седьмое чудо света. Ее правда удивило, что я смогла забеременеть. Я весила сорок два килограмма, — она хихикнула. — У меня месячные идут через сорок дней. Неудивительно, что у меня гормональная система расшатанная.

— Да ты и сейчас как будто не стала толще.

Мы посмеялись.

— Я мучилась со схватками два дня. По-хорошему, с моими данными показано кесарево. Но врачи решили, что сама рожу. Как вспомню, аж дрожь берет. — Она рассмеялась, но я увидела, как она поежилась и сжала машинально рукава кардигана. — Второй раз рожать точно не стану. — И она резко переключилась на меня. — А ты что? Есть парень? Или уже замужем?

Я отгородилась от нее раскрытыми ладонями и затрясла башкой. Из меня выйдет такая же бестолковая мамаша, как из жены Фила, и будет мой ребенок дни напролет жрать чипсы перед телевизором.