— Евгения, домой! — Крикнул отец. — Нам пора!

— Ну… Пока… — чуть смущённо сказала я мальчику.

Мне очень не хотелось уходить, но так было надо. Я побежала к дому. Отец стоял уже собранный, но вдруг закурил, достав сигарету, и я решила сбегать ещё раз к той плите.

— Туда не ходи… Там змея живёт, — вдруг серьезно сказала эта его знакомая.

Я вздрогнула. Змея, в конце концов, — а ну ужалила бы? К счастью, повезло.

***

До поезда у нас ещё было много времени, и мы пошли погулять по центру города. Я всегда любила такое время: гулять по городу в ожидании поезда. В этом ожидании скорого отъезда и гостя «на час» есть что-то очень милое. Словно, заходя в кафе, ты уже слышишь стук сходящихся стрелок и ощущаешь запах вагона.

Был, кажется, конец июля, и мы пошли по тихой улочке, обходя шумный центр. Где-то гудели вездесущие автомобили, минуя нашу милую полу-глушь. Отец был слегка взволнован, и все оглядывался по сторонам. Несколько раз я пыталась вывести его на разговор о старом кладбище, но не очень-то получалось. Я сама замолчала: чувствовала, что отцу почему-то не хочется об этом говорить, и он сам отчего-то потерял покой.

Мы не были дружной семьей. Мать часто кричала на отца, называя его глупым, алкоголиком и ещё много кем, но почему-то жила с ним. Жили мы правда странно. Каждые месяц-два повторялся один и тот же сценарий. Отец приходил выпившим, мать кричала на него, он собирал чемодан и убегал к своим родителям. Мать говорила, что отныне мы живем без него, и что у меня есть только она. Через неделю отец приходил якобы «за вещами». Слово за слово, садился обедать и оставался жить с нами. Я знала, что он не глуп, но не понимала матери: если уж решила расходится — расходись или не плачь, какая ты несчастная, что она делала регулярно. Мать, кстати, не любила, если я сильно (с её точки зрения) сближалась с отцом — она сразу начинала меня отчитывать сильнее и колоть меня, что я вошла «в него». Тем не менее, я научилась приспосабливаться к ситуации и жить с этим.

Семью отца я знала плохо: у них были отвратные отношения с истерию, хотя почему не знаю. Его родители относились к маме холодно, и она платила им той же монетой. Отец мало что рассказывал мне о своём детстве, причём мать все время бросала тень на его рассказы — мол, «пьяные бредни». Доходило иногда до смешного. Отец что-то расскажет о своей службе в армии, мать машет рукой: «Служил он там, алкаш, видите ли». Или: «Месяц прокрутился — потом за пьянку комиссовали, служил он». Однажды она рассказала мне, что отец варил брагу в армии едва ли не на глазах командира. Отец потом возмущался и говорил, что это была какая-то итальянская комедия про армию времён Муссолини, которую они с матерью смотрели в кинотеатре. Что было правдой, а что нет, я так и не узнала, но насторожилась. Правда, к моему удивлению, отец и мать продолжали жить вместе, хотя и общались только по бытовым вопросам.

Сейчас, наконец, мы нашли небольшое кафе в тишине сквера. У входа в парк шумел фонтан; вечером тут, судя по приспособлениям, была бы светомузыка. Мы сели в кафе.

— Не арку… старинный был посёлок, — улыбнулся отец. — Ну вот и тут… Снесли какое-то кладбище, а плиты валяются, — сказал отец. — После войны случайно и на участниках оказалось.

— Что же тут — атомную бомбу взорвали? — непонимания я.

— Все немцы снесли под щебень, все… — с жаром сказал отец. — Весь город снесли. Да, а, вспомни, сколько старинных плит около старых кладбищ всегда валялось.

— Это где? — насторожилась я.

— Да в деревне, где я рос. Там на сельском кладбище полно плит дореволюционных было

— Это где ты мне говорил, что плиты четырнадцатого века? — с негодованием прищурилась я.

— Нет, девятнадцатого. А может и восемнадцатого есть.

— Врешь ты все… — обиделась я.

Я пригубила подтаявшее мороженое. Отец часто рассказывал мне про деревню, где он рос и свои приключения, да только я не очень это понимала. Удивительно, но я никогда не видела тех ребят, с которыми он гонял — ни один из них никогда он был у нас дома. Я никогда не видела родственников отца из той деревни, да и сам он не рвался туда поехать. Разве что на могилу своей матери, моей бабушки, которая была, как говорила мама, то ли дурой, то ли умалишённой. Да и раков ловить мой отец, откровенно говоря, не умел. Был только некий двоюродный брат Анатолий, но тот был такой законченный алкоголик, что едва ли не пил ацетон или что-то в этом роде.

«Папа, а где то озеро, где ты огромного линя поймал?» — осторожно спросила я.

«Да, за полигоно, — махнул отец рукой. — Теперь туда не проехать: там только по пропускам проехать можно. А тогда оно было…»

Я поняла, что то озеро, как и все остальное, увидеть мне не придется.

— Ладно, заканчивай, — сказал отец. — Пошли прогуляемся.

Он смотрел на меня с каким-то необъяснимым теплом, которое я не могла понять. Напротив нас сидела кака-то пара, выпивая вино, и мне оно казалось частичкой иной, взрослой жизни. Мне не хотелось уходить из кафе, но в тоже время хотелось посмотреть и город. Я все ещё думала о загадочных плитах. Может, я правда что-то не поняла, и это вовсе не могильные плиты?