Вот почему я позволила Беннетту остаться прошлой ночью, вот почему я послушала Линкса. И вот почему сейчас я сижу так близко между этими крупными мужчинами, позволяя им обнимать меня. Эгоистично, потому что я буду скучать по этому, по их запаху, их глазам, рельефным мышцам и большим рукам. Имена, которые они используют, предназначены только для меня.

Я думаю о признании Кинга мне, о том, что ему тоже было больно, по-другому, чем мне, но боль не делает различий. Она только исходит. Заражающая, отравляющая, загрязняющая все вокруг.

Если вы позволяете.

Я больше не позволю так поступать с этими ядовитыми мальчиками.

— Я не хочу, чтобы кому-нибудь из вас снова было больно. — то, как я шепчу слова, глядя в темно-серебристые глаза, похоже на признание.

— Даже Линксу? — Тихо спрашивает Рекс, возвращая мое внимание к себе.

Его пальцы крепко сжимают мои, между темными бровями образуется глубокая складка.

Особенно Линксу.

Я думаю про себя, что он просто тоже хочет соответствовать, чтобы его кто-то любил. Я чувствую, что теперь, после прошлой ночи, я отношусь к нему лучше, чем когда-либо прежде. Неудивительно, что я думала, что наша связь была самой глубокой и быстрой.

Ничто из этого не является прощением, но я не могу изменить прошлое. Я могу только контролировать будущее.

— Даже Линксу. — я сглатываю комок в горле, когда киваю, всего один раз, и Рекс улыбается.

Он наклоняет голову, целует костяшки моих пальцев. Наши руки все еще связаны, облегчение немного ослабляет напряжение в его плечах.

— Поппи. — голос Кинга потрясает мои внутренности самым лучшим и ужасающим образом.

Я поднимаю взгляд, выгибая шею, и Рекс отпускает кончики моих волос и кладет руку мне на бедро. Его другая рука все еще переплетена с моей. Макушкой я касаюсь пресса Кинга, когда он сидит на ступеньке выше от нас. Твердые, как скала, мышцы перекатываются под его футболкой при соприкосновении. Он отпускает одно мое плечо, его пальцы вместо этого поглаживают изгиб моего горла. Обхватывает мой подбородок, мою челюсть, баюкая ее.

— Я проведу остаток своей жизни, заглаживая вину перед тобой. И даже этого никогда не будет достаточно. Я сломлен без тебя, и тебе следует держаться подальше от нас. — его слова причиняют боль, как нож, вонзающийся мне в живот. — Но я слишком эгоистичен, принцесса, ты нужна мне. Мы нуждаемся в тебе, и я знаю, что мы тебя не заслуживаем, даже частички тебя. Ты более чем слишком хороша для нас. Но я последую за тобой на край света, даже если я тебе не нужен, мы проложим путь, убедимся, что ты доберешься туда в целости и сохранности. Куда бы это ни было, ты хочешь пойти, что бы ты ни хотела делать. С нами или без нас. Мы будем защищать тебя на каждом шагу, даже если для этого придется защищать тебя от нас.

Я смотрю на Рекса, слезы наполняют мои глаза, они горят, и я оцепенело наблюдаю, как он с печалью в глазах кивает в знак согласия.

И я плачу.

Я рыдаю так сильно, что не могу дышать. Нет времени, нет смысла, есть только что-то медленное, пронзительное, сокрушительное внутри меня. Мне кажется, что мои ребра загибаются внутрь, их тупые концы погружаются в мое сердце ядовитыми концами.

Рука Кинга сжимается на изгибе моего плеча, другая его рука поглаживает вверх и вниз по моему горле. Он так осторожен со мной, что мне становится еще больнее.

Рекс прижимает меня к себе, обволакивая, словно теплыми, надежными стенами.

Остальной мир не имеет значения.

Не существует.

Ничего, кроме их слов, потому что они имеют в виду их, даже если это причиняет им боль. Здесь замешано что-то похожее на любовь, о чем я могу только подозревать, потому что никогда по-настоящему не чувствовала этого раньше.

В моей груди кровоточит холодная пустота, и я думаю о том, как я так усердно пыталась заполнить ее. Ничто даже близко не сравнится с тем, чтобы снова собрать меня воедино, что бы я ни делала, чтобы исцелить тьму.

Пока эти ядовитые мальчики не выбрали меня. Трахали меня, обожали, разрушили. Это было неизбежно. Я думала, им станет скучно, что они поймут, насколько я неинтересна. Что я буду принимать больше наркотиков и глотать больше таблеток, и они будут думать, что я веселая. Они не увидели бы страха, оторопи, тревоги. Принадлежности к моему отцу. Все эти вещи составляют мою целостность. Я предполагала, что потребуется столько усилий, чтобы удержать их внимание только на мне, что потребуется все, что я могу дать, и даже больше, и я отдам это.

В конце концов, это убило бы меня, но я бы сделала.

И тогда я была бы свободна.

Они обнимают меня, когда я плачу. Вместе, братья не по крови, а по любви, уважению и верности. Что-то, что заставило их причинить мне боль, но они переживут это. Через несколько недель все это ничего не будет значить.

Я буду ходить на занятия и отрабатывать свои оценки, не высовываться, так сказать, с чистым носом. Я больше не буду пытаться быть веселой. Я не думаю, что даже со всеми таблетками я когда-либо действительно была такой. Едва ли близка к норме. Я не уверена, что что-либо могло помочь мне достичь и этого.