Кэррингтон.

Это имя врезалось мне в память, как будто оно было моим самым родным. То, чего я не могу забыть, не забуду, не после того, что Майкл Кэррингтон сделал с семьей моих лучших друзей, моими братьями во всем, кроме крови. Это единственная причина, по которой мы все так близки. Мы всегда хотели построить лучшую жизнь для их мамы, заботиться о ней с тех пор, как их отец попал в тюрьму.

А гребаный Майкл Кэррингтон был оффшорным бухгалтером, стоявшим за всем этим.

И что же он, блядь, потерял?

Ничего.

Но теперь на другом конце планеты, на наших гребаных коленях, находится его дочь, которую он, по-видимому, пытался спрятать. Другая фамилия, пустая история, адреса школ-интернатов и академий с проживанием вместо дома, жизнь, построенная без какого-либо упоминания родителей где бы то ни было. Были только няни, которые, казалось, менялись так же быстро, как гребаная погода.

Ухмылка растягивает мои губы, дико изгибая уголки.

Поппи Фостер — это Поппи Кэррингтон, и нет большей мести, чем боль, которую причиняет гибель драгоценной дочери человека.

ФЛИНН

Как ты хочешь это сделать?

Спрашиваю я, отправляя сообщение Беннетту. Мы выросли вместе, жили в одном доме с детства. Моя мама, отчим и младший сводный брат, мама Беннетта и его младший брат. Мы сблизились с соседским парнем, ровесником моего брата, и впятером стали неразлучны.

БЕННЕТТ

Поиграем с ней.

Облизывая языком зубы, я пытаюсь не улыбаться. Я чертовски стараюсь не ухмыляться, но не могу остановиться. Мои губы приподнимаются, обнажая зубы, и в тишине комнаты из меня вырывается взрыв смеха. Я поворачиваюсь в кресле, откидываюсь на спинку, втягиваю голову в плечи и смотрю в потолок. Это то, что у меня хорошо получается. А мне никогда не разрешают играть.

Разум — хрупкая вещь.

Стук в дверь заставляет меня прочистить горло и выпрямиться на стуле. Я складываю бумаги вместе, переворачивая их лицевой стороной вниз, и выхожу из папки на своем рабочем столе, закрывая ноутбук.

— Заходите. — зову я, складывая руки на столе и выпрямляя спину.

Широкая дверь со скрипом открывается, внутрь врывается яркий свет, и в комнату входит темноволосая девушка, моргающая в темноте, с морщинкой между бровями.

— А, вы, должно быть, Поппи. Пожалуйста, входите. — улыбаюсь я.

Она выпрямляется, входит в комнату, медленно закрывает дверь за спиной. Ее светлые глаза обшаривают пространство. Я позволяю ей смотреть, ожидая, пока, в конце концов, ее взгляд не остановится на мне, совсем ненадолго, как будто она не в состоянии выдержать. Она переносит вес тела с одной ноги на другую, тревожно переплетая пальцы.

— Присаживайтесь. — я указываю на кресло напротив меня, темно-коричневое кожаное, с широкими квадратными подлокотниками.

Она шаркает вперед, густая челка падает ей на глаза, волосы длиной до талии перекинуты через плечо. На ней черная толстовка с капюшоном и светлая потертая джинсовая куртка с дырами и потертостями на манжетах и подоле. Она скрещивает свои длинные ноги, осторожно садясь в кресло, и наконец, наконец, она смотрит на меня, и у меня такое чувство, что мое сердце останавливается. Большие сиреневые глаза, тонкий нос, закругленный на кончике, толстые губы и высокие скулы.

Черт возьми, она красивая.

Моргая, я прочищаю горло, просто чтобы дать себе время собраться с разбегающимися мыслями.

— Я мистер Маршалл, но вы можете называть меня Флинн. — я снова улыбаюсь, и ее плечи начинают опускаться. — Как ты знаешь, это всего лишь обязательное занятие, чтобы проверить твое самочувствие, посмотреть, как идут дела в школе, и есть ли что-нибудь, о чем ты хочешь поговорить со мной или попросить о помощи. Все, что угодно, лишь бы помочь твоей интеграции в школу, вот для чего я здесь.

Она кивает. Но ничего не говорит, и я тоже молчу, слишком долго, ожидая, когда она заговорит. Хочу услышать ее голос.

Я делаю глубокий вдох:

— Итак, как прошла твоя первая неделя занятий?

— Отлично, спасибо. — тихо говорит она с сильным британским акцентом, на что я думал, что мне будет похуй, но, видимо, моему члену это действительно чертовски нравится.

— У тебя нет проблем с ориентированием? — она качает головой. — С профессорами все в порядке? — она кивает, позволяя своему взгляду опуститься на мои руки, сосредоточившись на моих переплетенных пальцах. — Люди ведут себя хорошо? — она снова кивает, и я, блядь, хочу, чтобы она заговорила. Я уже жажду услышать ее голос: — И ты проверилась у своего психиатра?

Затем ее пристальный взгляд останавливается на мне. Я наблюдаю, как ее покрытая синяками шея перекатывается от ее тяжелого сглатывания.

Признание вины.

— Ты знаешь, что это одно из условий, при которых ты можешь остаться? Чтобы ты отмечалась еженедельно. — тихо говорю я, наклоняя голову в попытке поймать ее взгляд.

— Я знаю. — шепчет она, снова сглатывая. — Я позвоню ему сегодня.

Ему.

Что-то сжимается в моей груди, острое и горячее. Не знаю, почему мне раньше не пришло в голову, что ее терапевтом может быть парень. Наверное, я просто предположил, что это будет она. Я не знаю, почему меня это волнует.