Это в идеальном мире, а в реальном училась всему сама, иногда превозмогая собственный страх. Глаза боялись, руки делали.

Вова спокойно позволил взять у него кровь, лишь в самом конце заканючил, закатился в отчаянном плаче. Хорошо, что папа удержал, когда начал выгибаться.

Сразу же появилась Василиса, протянула бутылочку с молоком. Я заставила себя воздержаться от замечания о том, что в таком возрасте соска может сказаться на прикусе.

Спросят – отвечу. Нет – ваш ребёнок, ваши проблемы.

Вова моментально успокоился, устроился рядом с папой, начал с аппетитом уплетать молоко. Рядом топталась Василиса, со страхом поглядывая на меня.

– Это специальная иголочка, совсем тонкая. Больно не будет, – пообещала я, чтобы приободрить малышку.

Та в ответ покачала головой, начала пятится к двери с намерением убежать. Митрофан Яковлевич встал, перехватил одной рукой дочку, сразу поднял на вторую, погладил ободряюще по спине, что-то шепча на ухо.

В первый момент я бросилась было на защиту ребёнка – неосознанный жест, помимо воли. Не представляю, что было бы, схвати он Василису грубо. Неужели полезла бы в драку?

Полезла – пришлось признаться себе.

Митрофан Яковлевич уселся на диван. Посадил Василису себе на колени, та в отчаянии спрятала лицо у него в шее, протянула мне руку, жалобно всхлипывая.

Я видела, как крепко, в то же время ласково он придерживал дочку, как она сама льнула к нему за защитой, естественно как-то.

– Всё, – сказал Митрофан Яковлевич полушёпотом на ухо Василисе, та вздрогнула, повернулась, открыла в страхе глаза, кажется, ожидая потёки крови и рваную рану на половину руки.

Рассмотрела небольшой яркий бинт, которым я перетянула руку – специально купила из личных средств самофиксирующийся, с весёлыми картинками. Знала по Ладе, такая малость может скрасить любую обиду.

Василиса выбралась из папиных объятий с важным, независимым видом. Взяла за руку Вову, отправилась из комнаты, предварительно вежливо поблагодарив:

– Спаси Хрис… Спасибо большое, Надежда Андреевна.

– На здоровье, – ответила я, не скрыв улыбку.

Начала собираться, нагнулась над столом, в это время мой живот заурчал, разнося по комнате утробный звук, предательски рассказывая, что я сегодня осталась без завтрака.

Боролась сначала с печкой, потом со снегом, потом с дочкой, которая не хотела идти с утра в ФАП, посидеть до садика с Марией Александровной.

Поджала губы, делая вид, что совершенно не причём. На подоконнике герань стоит, покормите бедолагу.

– Кофе хотите? – услышала за своей спиной, когда вышла из комнаты.

Хозяин дома стоял в проёме двери, ведущей на кухню.

– Пирог есть сладкий и с капустой и грибами.

– Спасибо, не нужно. Я спешу, – буркнула я, вспоминая вчерашнее представление в магазине.

Снова накатила обида.

– Медпункт в восемь открывается, вряд ли успеете позавтракать, – он отодвинулся в сторону, приглашая рукой на кухню.

Я демонстративно грохнула укладкой, поставила тяжёлый чемодан на пол, прошла куда показывали.

Давай, хозяин, корми своими пирогами.

Кухня оказалась просторной, современной. Я растерялась от разнообразия бытовой техники.

Одёрнула себя, не могла же я всерьёз думать, что человек, у которого снегоход во дворе, пользуется ступой для приправ, пьёт из ендовы, готовит в чугунке.

Хотя, чугунки тоже были, стояли в отделённом закутке, рядом с настоящей русской печью, которая одновременно контрастировала с интерьером и вписывалось в него.

– Капучино, американо? – спросил Митрофан Яковлевич, показывая жестом, чтобы я, наконец, села. Не стояла, как на выставке, таращась по сторонам.

– Американо и, если есть, сливки, – глянула на отличную кофе-машину.

– Не капучино? – уточнил хозяин дома.

– Американо, – кивнула в подтверждение своих слов.

Вскоре на столе появилось два пирога. От сладкого отрезан кусочек, с грибами, видно, только испечён.

– Угощайтесь, – проговорил Митрофан Яковлевич. – У меня не так вкусно, как у Василисы, получается, но вроде есть можно…

– Спасибо, – кивнула я.

Действительно вкусно. Мужчина-старовер, который сам печёт пироги, не вписывался в моё представление о староверах, если бы у меня были хоть какие-то представления об этих людях.

До этой недели я вообще не знала об их существовании, однако образ Домостроя упорно не уходил из головы.

Молчала, не знала что произнести, хозяин дома тоже молчал.