Провожаю взглядом широкую спину.

Вздохнув, поворачиваюсь к девочке и впадаю в некий ступор.

Блин.

Белка вся в слезах. Глазища по пять рублей. Длинные мокрые ресницы трепещут.

Девочка тихонько сопит и практически беззвучно плачет.

– Эй, – зову осторожно. – Не надо, всё ведь нормально сейчас. Не плачь.

Пытаюсь, вроде как, успокоить, однако, увы, произнесённые мною слова дают обратный эффект. Ребёнок ещё больше расстраивается и всё также молча продолжает заливаться слезами.

И вот что, подскажите, делать в такой ситуации? Каким образом справляться с плачущими детьми я понятия не имею. Поговорить, наверное, нужно бы, но как грамотно и корректно объяснить ей случившееся? Особенно учитывая тот факт, что я абсолютно чужой человек и подробной информацией, касаемой её семьи, не владею.

Время идёт. Сижу туплю. Максимум проявления моего участия – достать салфетки из бардачка и протянуть бедолаге.

– Ппасиба.

Девочка забирает салфетки. Сморкается в них.

– Взрослые иногда ругаются, Ксюш.

– И дерутся?

– И дерутся, – киваю.

– Зачем? – выдыхает грустно.

– Так уж получается, – пожимаю я плечом. – Но ты не бойся, всё хорошо ведь уже.

– Нехорошо, – отрицательно качает головой.

– Всё закончилось.

– Боря плохой, – бурчит себе под нос. – Он и с мамой дерётся.

– А вот это плохо. Мужчина не должен поднимать руку на женщину.

– Я тоже женщина? – произносит задумчиво.

– Борис обижал тебя? – повторяю вопрос, который задавала ранее.

Она опускает глаза.

– Я не люблю ремень. Боюсь, – признаётся едва слышно.

– Этот мужчина бил тебя ремнём?

– Один раз треснул, – признаётся неохотно.

– И за что?

– За то, что ночью убёгла к бабе Маше.

– Убежала, – поправляю на автомате. – А баба Маша это у нас кто?

– Соседка наша. У ней большой огородище и такие блины вкусные! Я ей помогала поливать помидоры-огурцы, потому что у ней радикулит.

– У неё.

– У неё, – цокнув языком, раздражённо повторяет. – Баба Маша меня блинами много раз угощала. Ты любишь блины?

– Люблю.

– И я. Со сгущёнкой!

– Почему тогда сбежала к бабе Маше?

– Испугалась.

– Чего?

– Боря пьяный был, – весьма неохотно делится подробностями. – С гранатой ходил по дому. Кричал, что сделает «ба-бах».

– С гранатой?

Это шутка такая?

– Ну да, которая военная.

– Хочешь сказать, она была настоящая?

– Ага. Ему друг, дядя Миша, привёз её. Он официант на войне.

– Может офицер?

– Зануда ты! Ой, – в её глазах застывает выражение неподдельной тревоги. – А ты никому про это не расскажешь? – спохватившись, интересуется. – Мне нельзя трепать языком.

– Никому не скажу, переживать не стоит. Ксюш, ты… Ты пока тоже не говори про это Дёме, хорошо? – прошу её аккуратно. – Ему сейчас нельзя злиться. Пусть остынет. Успокоится. Ладно?

– Я не дура. Дёма сделает плохо Боре и его посодят в тюрьму. Мама так сказала.

– Мы обязательно обо всём ему расскажем, но позже. Договорились?

– Угу.

Краем глаза замечаю движение справа. Парень возвращается к машине. В руках пакет и бутылка с водой, с которой он откручивает крышку.

Отпивает немного. Умывается, ополаскивает руки, затем открывает заднюю дверь.

– Держи, Белка. Как обещал.

Присев на корточки, достаёт из пакета мороженое. Эскимо на палочке в яркой, цветной обёртке. С орешками, естественно.

– Пасиба, – широко улыбается девочка.

– Чё сырость разводишь тут? – вытирает подушечкой пальца слёзы на её щеке.

– Не развожу. Это соринка в глаз попала, – бурчит она в ответ. – А Валере мороженое ты взял?

– Взял конечно, – кивает, передавая мне такое же эскимо.

– А себе?

– И себе.

– О, лимонад, конфеты! – девчонка заглядывает в пакет.

– Это можно будет после еды. Сначала придётся пообедать..

– Ладно. А куда вообще мы едем? В Москау? – ловко вскрывает упаковку.

– Пока нет. Надо побыть в городе кое-какое время.

– А потом в Москау? – откусывает кусочек от эскимо. – Ммм… – прикрывает на пару секунд веки. – Ты правда забираешь меня у мамы?

– Да, – гладит её по волосам. – Будешь жить со мной, как хотела.

– Круто! И в первый класс пойду?

– Пойдёшь, Белка, пойдёшь, а пока доедай своё мороженое и настраивайся на обед.