Пламя хлестнуло тогда в сталерезиновую морду Тампеста, прыгнувшего первым, приплавив противогаз к губам - на корме судна была путаница из металлических кишок -целая топливная система из водопроводных труб, идущая от топливных цистерн.

Трое успевших, вскочить за ним через леера, покатились по настилу, пытаясь сбить пламя, путаясь повсюду разбросанным клубкам спирали Бруно….

Газовыми горелками, они подожгли вязкий мазут на котором работали древние котлы - и только вовремя скинутая толстая шинель спасла его от того, чтобы превратится в уголь.

Подцепив пальцами, он начал срывать прямо по живому по живому мясу прикипевшие к его лицу, обрывки, пахнущего как палёные кости, противоосколочного материала химической маски. Мутные, запачканные сажей линзы не давали ему ничего увидеть, полковник рычал, выбрасывая из себя всю боль. Он как бы находился где-то над собой, толкая себя вперёд, сжигая себя, горящий, разогревающий кровь в мышцах - как радиоактивный материал разогревает теплоноситель в реакторе,- превращая свою душу волю, а волю - в работу мышц, рвавших резину, вместе с кожей и волосами, швырявших, будто брошенное огромной ладонью, к рубке что-то страшное, нечеловеческое - чей вопль, горящей рвавшийся из наполовину обугленной, красной пасти был не слышен за грохотом постоянно работающего автомата.

Толстая офицерская шинель горела на ЭТОМ жёлтым пламенем - а оно продолжало стрелять. Словно не чуя боли. Или, наоборот - радуясь ей.

Затвор, отбрасываемый раз за разом, силой пороха, бил, раз за разом, сминая острый, блестящий краешек окошка для гильз. Радость от того, что живой, злость и боль летели вперёд и били по насосам и ржавому, слегка подкрашенному железу надстройки вместе с пулями. Два автомата в руках полковника, избивали надстройку ударами “парабеллумов”, сшибая каждым попаданием вниз целые потоки бурой железной трухи и чешуек облупившейся краски - как боксёр с рассеченным лицом, зашедшийся в кровавом раже, молотит готового упасть противника, уже не атакующего, а только защищающего толстыми костями рук от сыплющихся сверху тяжёлых стальных ударов разбитое в кровь лицо. И прервать бой, превратившийся в избиение никак нельзя - ведь к тому,чье лицо залито потом и кровью из рассеченной брови из-под которой вываливаются белые, как готовые лопнуть болезненные наросты, безумные глаза, никак не может и просто боится подойти даже рефери, предпочитая оставаться в стороне, чтобы не стать ещё одной красной массой, хлюпающей, поглощающей удары как влажная глина, упавшим на ринг со звуком брошенной на пол мокрой тряпки

Отстукивая не то какую-то бешеную музыку, не то ритм в котором сейчас билось огромное, зашедшееся от напряженной, запредельной работы сердце полковника, прокачивающее тонны эндоморфинов и адреналина через горящий от радиоактивного, болезненного тепла крови мозг - пули били как кулаки-молоты, ломая кости, металл, разбивая стекло и мясо в кровавые водяные брызги.

Хитроумное противоштурмовое устройство заливало вязким огнём от силы пять футов от борта… “Не пробежать”, - думали они, когда жаркий химически пахнущий красно-жёлтый огонь.

Они были правы.

Пять футов не смог пробежать даже Тампест. Пламя выжгло весь кислород.

Но - из самой границы дыма. Из дыма на границе между двумя линиями химических протуберанцев, то и дело выныривавших из мрака, протянулась чёрная, нечеловечески длинная рука с невероятно длинными пальцами суставов в которых было больше, чем дано природой людям. Он держала квадратный, тоже чёрный -но уже от мазутной сажи автомат с почти пустым, как новый гроб, магазином.

С лязгом, мёртвое железо упало на обугленные доски -и выстрелило от удара о палубу в последний раз. Пуля со звоном ушла в рикошет от причальной тумбы, вспоров прозрачную корочку резинового ожога на щеке Тампеста совершенно незаметной, ощутимой не более чем случайный порез при бритье, болью.

Тогда у полковника было ещё две руки.

Второй автомат принадлежал не ему, он его подобрал, нащупал в жирном дыму, вставая с колен

Стрелял ли он тогда или мазутная гарь забила его механизмы?

Стрелял - полковник вспомнил, как он оттягивал его левое плечо.

Он выпустил по насосам и стоявшим рядом с ним людям всё,что у него было. Сломал ли он что-то неизвестно - водяной насос массивная и надежная штука. Там толстая бронза и хорошая сталь, на которой даже огромные пули, дробящие урановую керамику и самые толстые кости, оставляют только вмятины - как от хорошего удара кувалдой.

Если бы евреи и сочувствующие им иностранцы начали стрелять в эту секунду - может, они бы и убили полковника. Но они слишком надеялись на свои импровизированные крепостные огнемёты из просверленных водопроводных труб. Кроме того, надо иметь определённый опыт -чтобы высунуться и стрелять в ответ, когда лупят по тебе и когда рядом вопит упавший рядом твой знакомый, которому восьмиграммовый горячий кусок металла разворотил живот до самого вонючего и синего нутра…

Да ещё и надо быть уверенным, что пуля остановит того, чёрного, мёртвого, кричавшего из дыма и огня - и стрелявшего, не желая гореть в мазутном жаре, сколько бы его не добавляли, выкручивая краны насосов.

Имея самое отдаленное, заметное только глазу антрополога, сродство с родом Адама и Евы, эта короткомордая тварь, обозначала свою принадлежность к роду человеческому кусками резины на опалёненой коже, а так же полусгоревшими остатками английской офицерской формы и ремней “Сэм Браун” - и человеческим же, почему-то, огнестрельным оружием. А не чешуйчатым панцирем, оскаленной чеканной боевой маской и зазубренным, изогнутым лезвием.