Геля первый раз видела человека. Не знала, кто он, откуда, только то, что приезжий – в селе полторы-две тысячи человек, в лицо каждый знает друг друга, приезжего сразу вычислить можно. Но за дешёвые пирожные уже считает его лучшим другом.

Не её вина, а её беда, конечно, но если следующим будет не Олег, который не имел злого умысла, а какой-нибудь извращенец? Места здесь глухие…

Фокий двинулся на Гелю, та рванула прочь от него и Олега в сторону дороги, по которой иногда носились машины, будто в кольцевых гонках участвовали. Свежий асфальт будил нездоровый азарт. Прямо в тот момент на перекрёстке показалась машина, которая неслась в нашу сторону.

– Ангелина! – крикнул Фокий, в несколько шагов догнал её.

Тряхнул так, что, кажется, я услышала, как клацнули её зубы, сразу же ударил каким-то отработанным до автоматизма жестом.

И Геля сжалась ещё до удара, явно ожидая.

Как парализованная, словно под гипнозом или во сне, я смотрела, как с места рванул Олег. Выдернул ревущую Гелю из лап Фокия. И быстро, вопиюще профессионально, парой отработанных приёмов повалил его на землю.

– Поехали отсюда! – вырвал меня из небытия голос Олега.

Он тащил меня за руку в сторону своего автомобиля, второй перехватил Гелю, которая в свою очередь не выпускала из ладошек «Барни», пытаясь на ходу распечатать упаковку.

– Геля, посмотри на меня! – как ненормальная заорала я после того, как Олег толкнул нас в салон и с грохотом захлопнул дверь. – Фокий бьёт тебя? Бьёт?!

– Ну да, – ответила Геля, запихивая пирожное в рот, следом второе, – когда выпрошу, тогда бьёт.

– А папа? – перебила я.

– Что я, дура что ли, у папки выпрашивать, – с полным ртом ответила Геля, глотая звуки.

– Твою мать! – проорал Олег, ударив со всей силы по рулю. От звука клаксона подорвались гуси, лежащие у ближайшего забора, подпрыгнули зеваки. – Мать твою! Этот сукин сын бьёт тебя? Бил? – уставился он на меня, одновременно спрашивая, осуждая меня, себя, всё человечество, взрываясь на миллиард микрочастиц. – Он труп… просто труп!

– Нет! – крикнула я, хватая за руку Олега. – Никто меня не бил, никогда! Клянусь!

Испугалась до одури, не столько за Фокия, его бы я сама разорвала своими руками, а за Олега. Убийство не только не искупаемый грех, это статья Уголовного кодекса, что страшнее, я не знала, разбираться, узнавать не собиралась.

Всё страшно!

Машина резко тронулась с места. Народ расступился, я посмотрела в сторону, где остался лежать Фокий, корчась от боли. На траве рядом с ним багровело пятно крови, по рубашке растекались алые разводы.

– Что ты с ним сделал? – прошептала я, обхватывая ладонью рот.

– Без понятия. Нос сломал точно и ключицу, надеюсь, почки отбил, ходить ему теперь с мочесборником до конца дней, – выплюнул он слова, будто харкнул на дорогу. – Поехали.

– Куда? – до конца не придя в себя, спросила я.

– Куда угодно, подальше от этого дурдома. Поженимся, жить будем, как люди, Геля в школу ходить, мы на работу.

– Какая школа, какая работа? – всплеснула я руками. – У нас даже документов с собой нет. Трусов нет на смену!

– Трусы купим, документы восстановим, делов-то, – подмигнул он, глядя в зеркало заднего вида на жадно жующую Гелю. – Правильно говорю, полностью родная сестра Иустины?

– Правильно, – выдала Геля, запихивая в себя последнее пирожное.

– Калугин, на выход, – услышал Олег.

Встал, дождался охранника, прошёл за ним длинным коридором, окрашенным масляной краской. Зэк со стажем, а не капитан СОБРа, хотя… какой, в жопу, капитан, после таких выкрутасов со службой можно смело распрощаться.

Уехали они с Тиной недалеко. Она в себя прийти толком не успела, в отличие от Гели – эта сорока трещала без умолку. Расспрашивала, где они будут жить, выделят ли ей отдельную комнату, если нет, так она к папке вернётся, и зачем им документы, если всем известно, что она Кушнарёва.

Так-то Силантьева, как Иустина, но по сути-то Кушнарёва.

Остановили их полицейские, аж на трёх машинах, хоть Олег и попытался скрыться в лучших традициях криминальных боевиков. Доходчиво объяснили, что похищение несовершеннолетней гражданки и причинение вреда здоровья средней тяжести – это если суд не решит иначе, – дела не только не богоугодные, но и звездец, противозаконные.

Для начала отправили в обезьянник с двумя алкашами и одним обоссаным бомжом, потом вкатали пять суток административного ареста.