— А откуда он гранату взял? — задал актуальный вопрос Луцык.

— Из оружейки спер. Неделю назад пропажу обнаружили. А может, и не он спер, а кто-то из охранников, и потом продал Кацу. Мы проведем расследование, установим виновных и их накажем. А сейчас надо его связать, пока еще не учудил чего-нибудь… Есть веревка или что-нибудь вроде того?

Ни веревки, ни чего-нибудь вроде того не нашлось. Тогда Лаптев распоясал халат, невольно продемонстрировав дырявую майку-алкоголичку и белые труселя.

— Ага! — возликовал Луцык. — Преступление века раскрыто! Вот где мои трусы!

— Чего? — устало посмотрел на него председатель.

— Того! На тебе мои трусы.

— Ты что, бредить начал со страху?

— Что я, свое белье не узнаю? Это те труселя, которые пропали у меня в первые дни после приезда в коммуну.

Председатель запахнул халат.

— Это мои.

— Нет, мои! — воскликнул Луцык.

— Да с чего ты взял? — спросил Лаптев.

— Резинка в них была слишком свободной, и я сделал в пояске дырочку, вытянул ее и завязал узелком. Вон этот самый узелок сверху торчит.

Председатель посмотрел на трусы. Узелок действительно имелся.

— Хм-м. Я их у Флинта выменял на картошку. Он сказал, что у него лишние завалялись.

— Так значит, наш шоколадный заяц оказался воришкой.

— Какой заяц? Почему шоколадный?

— Песня такая. «Я шоколадный заяц, я ласковый мерзавец, я классный на все сто»…

— Сладкий, — поправила Джей.

— Кто сладкий? — ен понял Луцык.

— Заяц. Там поется: «Сладкий на все сто». Я это на корпоратах тоже часто исполняла. Песне уж столько лет, а все еще заказывают. А особенно от нее фанатеют бухгалтерши.

— Трусы я тебе отдам, раз такое дело, — сказал председатель. — Но не прямо сейчас, конечно. Попозже. Жена заодно простирнет.

— Дарю, — великодушно махнул рукой Луцык.

— Ты пойми, я же не знал, — воскликнул Лаптев.

— Понимаю. Носи на здоровье!

— Ты, пожалуйста, уж не рассказывай никому про этот инцидент. Лады?

— Заметано. А что делать с крадуном?

— Вор будет…

— Сидеть в тюрьме?

— Нет, но понесет наказание. Но не публично. Хочешь, Флинт перед тобой персонально извинится?

— Да что ты, я же не кавказец какой-нибудь, чтобы передо мной публично извинялись.

— Чего?

— Неважно. Проехали.

— Кстати, а где мы будем ночевать? — спросила Джей.

— Забыл. Совсем замотался, — признался Лаптев. — Распоряжусь, чтобы вам сюда принесли постельное белье и матрасы.

— И пожрать, — прибавил Кабан.

— Все сделаю. Еще будут просьбы?

Молчание явилось ответом.

Лаптев связал руки Каца и, взвалив тело возмутителя спокойствия на плечо, ушел.

— А я думал, ты попросишь у Лаптева бутылку, — подначил Луцык Левшу.

— Вот еще! У меня заначка есть! — сказал тот.

— И как только в тебя столько бухла влезает?

— Вы забыли про мой дар.

— Железное здоровье?

— Про него.

— И много у тебя выпивки?

— Достаточно. Я ведь знал, что алкашку конфискуют, поэтому один бурдюк заныкал.

— Где?

— Где надо.

— И все-таки…

— Не скажу. Секрет фирмы.

— Я слышал, что преступники часто используют задний проход в качестве схрона.

— Слушай, я ведь и обидеться могу.

— И чем это чревато?

— Тогда я вам не налью.

— А кто сказал, что мы хотим прибухнуть?

— Да по вам видно… Хотя дело ваше. Как хотите.

— Ну лично я бы не отказался.

— И я, — присоединилась Джей.

— Соточка на сон грядущий была бы кстати, — поддержал друзей Кабан.

Постельные принадлежности притащил Флинт. Под единственным глазом у него сиял огромный фонарь, а лицо походило на жеваную покрышку. Видать председатель доходчиво все объяснил похитителю имущества.

А вот ужин так и не принесли. Пришлось пить «на сухую». Впрочем, им хватило ума вовремя остановиться, так что на следующее утро большинство «Изгоев» чувствовали себя нормально. Только у Кабана, выпившего больше всех, болела голова и мутило.

— Пожалуй, сегодня свалю отсюда, — зевая, сказал Левша. — Посмотрю ваш концерт, и сделаю ноги.

— Реально, что ли, пехом попрешь? — спросил Луцык.

— Транспорт бы не помешал, конечно. Но, думаю, председатель не даст. Так что придется пехом.