– Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, тренер.

– С тобой все в порядке?

– Да, тренер, - сказал Жан.
– Я все еще могу играть.

– Я спрашиваю тебя не об этом.

Он дал Жану минуту, придумать что-нибудь получше, и молчание было хуже, чем его вопросы. Жан пошевелил ногой, чтобы привести мысли в порядок, понимая, что выдает себя этим беспокойством, но не в силах остановиться. В конце концов, ему пришлось прикрыть бинты свободной рукой, чтобы перестать пялиться на них.

– Тренер, пожалуйста, скажите мне, что сказать. Я обещаю, что все сделаю правильно.

– Я не хочу, чтобы ты все сделал правильно, - сказал Реманн, немного отстраняясь и пристально глядя на него.
– Я хочу знать, что с тобой все в порядке.

Это было достаточно просто.

– Я в порядке, тренер.

Возможно, это было не так просто, потому что Реманн, казалось, застыл на полпути между недоверием и жалостью. Жан заставил себя сохранять спокойствие. Только эта лучшая попытка сохранить невозмутимый вид спасла его, когда Реманн покачал головой и принялся за горло Жана.

Жан посмотрел на дальнюю стену, где одна из медсестер повесила черно-белую фотографию в рамке, изображающую одинокую лодку в гавани, и постарался оказаться как можно дальше от этого места. Он подумал о том, чтобы прокатиться по побережью с Кэт. Он подумал о стене с фотографиями в Лисьей норе. Он подумал об открытках и магнитах, уничтоженных разъяренными товарищами по команде, и о том, что его самообладание угрожающе пошатнулось. Он с трудом сглотнул, борясь с приступом тошноты.

Возможно, Реманн услышал, как он поперхнулся, потому что повторил попытку, сказав тихо, но твердо:

– Жан.

– Я позвоню доктору Добсон.
– Этого было достаточно, чтобы заставить Реманна задуматься, и Жан выложил все, что у него было.
– Я позвоню ей, как только окажусь дома, тренер.

Раздался стук в дверь. Реманн закончил закреплять бинты, прежде чем подкатить табурет к двери, чтобы открыть ее. В дверях стояла Лисински, а рядом с ней Лукас. Жану хватило одного взгляда на него, чтобы понять, что у него сломан нос; Грейсону не нанес ни одного из тех ударов, которые он нацелил на своего брата. Жан хотел убедиться, что Лукас заплатил за свое участие в этом ужасном воссоединении, но все, что он чувствовал, это усталость и холод. Реманн отодвинулся в сторону, чтобы они могли войти и снова закрыл дверь.

Жан пропустил мимо ушей обеспокоенные вопросы Реманна и оценку Лисински травм Лукаса. Когда Реманн убедился, что Лукас не собирается сдаваться в ближайшее время, он сказал:

– Начни с самого начала.

Рассказ Лукаса получился бессвязным, в нем слышались нотки самоцензуры и сожаления. Вчера ему не удалось добиться от Жана внятного объяснения того, что послужило причиной вражды между Жаном и его братом, поэтому он поступил так, как велел Жан, и потребовал правды от Грейсона. Грейсон отказался вступать в разговор, только отвернулся и написал Лукасу за обедом, чтобы узнать о времени тренировок Троянцев. Ему нечего было сказать Лукасу, но он поговорит с Жаном, если Лукас сможет оставить его наедине.

– Это всего лишь второе, что он сказал мне за это лето.
– Лукас уставился на свои ботинки, являя собой воплощение отчаяния.
– Он ушел от меня четыре года назад и забыл о моем существовании, и оба раза, когда он удосуживался поговорить со мной с тех пор, как вернулся домой, это касалось Жана. В эти выходные он уезжает в Западную Вирджинию. Это был мой последний шанс увидеть его перед отъездом, и я не... я не знал, как отказать ему. Прости. Я облажался.

Реманн посмотрел на Жана. Жан не был уверен, чего он ждет - версии событий или праведного гнева Жана. Жан, не отрывая взгляда от лица Лукаса, сказал:

– В следующий раз, когда он будет уходить, отпусти его и поменяй за ним замки.

– Он мой брат, - сказал Лукас, но его протест был слабым.

– Я уже говорил тебе, - ровным голосом произнес Жан.
– Он перестал быть твоим братом в тот день, когда отправился в Гнездо.

Лукас уставился в пол, но спорить сразу не стал.

– Он сделал тебе больно. Я имею в виду, в Эдгаре Аллане, - сказал он, когда Жан рефлекторно сжал свое забинтованное запястье. Жан не ответил, но Лукас и не ждал подтверждения, поскольку они оба знали, каков будет ответ.
– Я слышал, что он тебе сказал.

– Я не буду говорить с тобой об этом.

– Он...

Жан отказался дослушивать до конца.

– Я не буду говорить с тобой об этом, - повторил он громче. На этот раз Лукас понял намек, и Жан впился ногтями в повязку, пока боль не приглушила его голос. Когда он решил, что не проявит неуважения к тренеру своим тоном, он спокойно посмотрел на Реманна и спросил: - Тренер, я могу идти?

– Ты, правда, согласен оставить все как есть?
– Спросил Реманн.
– У нас есть камеры видеонаблюдения. Мы можем вызвать полицию.