— Мне? А кто запретит мне?

Голос Николетт испуганно дрогнул. И она быстро заговорила, словно убеждая саму себя:

— Жерар ещё не муж мне, помолвку можно расторгнуть. Так случается, и нередко. Бастьен гораздо более достойный жених, чем Жерар. Мадам не будет возражать.

Урсула невесело усмехнулась и быстро отвела взгляд от лица подруги.

— Не мадам будет возмущаться, а мессир Окассен. И ты прекрасно знаешь, почему.

— Не знаю, — с ещё большим страхом проговорила Николетт. — Почему? О чём ты говоришь?

Чёрные глаза Урсулы стали такими жгучими, горькими и насмешливыми, что Николетт задрожала. Невольно вспомнилось, как крестьяне боялись взглядов её подруги. Шептались: «Ещё сглазит, дьявольское отродье!».

— Он в тебя влюблён, это же глупому понятно.

— Кто? Окассен?

Николетт засмеялась нервным смехом. Лицо её выражало одновременно страх, брезгливость и, как ни странно, удовлетворение. Как будто слова Урсулы чем-то польстили ей.

— Какую ерунду ты говоришь, — сказала она. — Окассен вообще не может влюбиться.

— Почему?

— Он ненавидит женщин. Мадемуазель Мелинду, тебя, а меня, кажется, больше всех.

Урсула грустно покачала головой.

— Ничего ты в людях не понимаешь, подружка. Любовь у всех по-разному выражается. Одним нравится целовать и ласкать, а другим — оскорблять и мучить.

Она снова уставилась в облака над лесом, и выражение её глаз опять напугало Николетт.

— Или мучиться самим. Такое тоже бывает, — тихо закончила Урсула.

— Нет-нет, не говори глупостей!

Николетт даже руками замахала, словно сгоняя с лица подруги пугающее выражение.

— Ты плохо знаешь Окассена, а я росла с ним с колыбели. Он всегда недолюбливал меня, уж не знаю, за что. Может, за то, что я храбрее его, хотя он мужчина. Он боится темноты и кошмарных снов. До сих пор, если ему страшно, бежит ко мне. Но при этом случая не упустит, чтобы сделать мне больно.

— Вот об этом я и говорю, — усмехнулась Урсула. — Ему нравится мучить тебя, в этом его любовь.

— Ах, какие глупости!

Но слова подруги взволновали Николетт. По дороге домой она смотрела перед собой застывшими глазами. Думала, вспоминала, и пугалась собственных мыслей. Ведь Урсула лишь сказала вслух то, что давно сидело внутри неё, и иногда всплывало наверх как гадкое тёмное предчувствие. Ощущая это, Николетт задыхалась от страха и отвращения, которых на самом деле не испытывала к Окассену.

Едва она вошла в дом, он позвал её сверху. Как нарочно! Окассен был в спальне, где обычно ночевал с Бастьеном. Только что вернулся из поездки в Суэз, к дяде. По дороге зацепился за живую изгородь и разорвал рукав.

— Зашей, — приказал он, бросив кафтан на руки Николетт.

Она достала из кармана передника моток ниток с иглой, который всегда носила с собой. Села на скамеечку для ног и принялась зашивать прореху, искоса наблюдая за Окассеном. Он словно не замечал её. Открыл окно, наблюдал, как во дворе резвятся его щенки, посмеивался.

— А знаешь, Николетт, когда ты выйдешь замуж и уедешь, мне, наверное, тоже придётся жениться, — вдруг сказал он, отвернувшись от окна. — Если даже мать возьмёт другую служанку на твоё место, разве чужая девка будет заботиться обо мне, как ты?

— Да, — не поднимая глаз от шиться, ответила Николетт. — Посватайтесь к кому-нибудь.

—Уже сейчас? — спросил он.

— Ну, да. Ведь до свадьбы ещё год придётся ждать.

Он отошёл от окна, сел на кровать позади неё. Николетт невольно напряглась, потому что чувствовала его взгляд на своём затылке, склонённой шее.

— Знаешь, мне всё равно на ком жениться, — задумчиво произнёс Окассен. — Красивая она будет или нет, мне без разницы. Главное, чтобы не была шлюхой. Я ведь прав?

— Да, конечно, — тихо ответила она и откусила нитку.

— Я тебе скажу по секрету, — понизив голос, продолжил он. — Ведь ты мне как сестра. Я бы обвенчался хоть сейчас, если не надо было бы с женой спать.

Николетт повернулась к нему с изумлённым лицом. Ей показалось, это одна из его дурацких шуточек. В детстве он часто разыгрывал крестьянских детей — например, говорил, что никогда не пьёт молока, потому что от него начинает летать по дому, как птица. И такой серьёзный вид при этом делал, что дети верили. А Окассен потом хохотал над ними.