— Я не мальчик, мадам де Витри, — быстро проговорил он. — Я намного старше вас и вашего супруга. Молчать о своих чувствах не хочу и не считаю нужным. Тем более, что я в них не сомневаюсь.

— О каких чувствах вы говорите? — настороженно спросила она.

— Я влюбился в вас, крошка. Да что там! Я с ума схожу по вас. Ещё с тех пор, как вы окатили меня водой во время той ссоры. Раньше я полагал, что Мелинда красивее всех женщин во Франции. А теперь понимаю, что вы — прекраснейшая из прекраснейших. И такое сокровище принадлежит мальчишке, грубому щенку, который ничего не смыслит в искусстве любви...

— Довольно, сударь, — сказала Николетт, пытаясь отобрать у него повод. — Я поеду. Вы сами понимаете, что это нехорошо.

— Да ведь вы не любите его! — с жаром воскликнул Гюи. — Он насильно лишил вас счастья. Достоин ли он вашей верности? А я буду боготворить вас. Срублю для вас тысячу голов, добуду тысячу сундуков золота...

— Пустите меня, господин маркиз! — сердито сказала Николетт. — Я не хочу слушать такие недостойные речи.

— Погодите, — вновь притягивая её коня к себе, сказал Гюи. — Два слова. Неужели вы думаете, что этот сопляк Витри способен раскрыть вам настоящее блаженство любви? Я мужчина, я прошёл огонь и воду, и для вас готов разбиться в прах. Доставлю вам райское наслаждение. Поверьте, я это умею!

— Да отпустите же меня!

Николетт ударила его рукояткой плётки по плечу, вырвала поводья и погнала коня во весь опор.

— Ну, берегись, дрянь! — крикнул ей вслед Гюи.

Он был из тех людей, что не признают отказов и поражений. Следовало, наверное, обходиться с ним осторожно и хитро, но Николетт этого просто не умела.

Потянулась череда дождливых, тёмных, отчаянно скучных дней. Дороги размыло, и молодые супруги Витри вновь сиднем сидели дома. Николетт потеряла аппетит, тем более, что и пища была плохая — солонина и репа, ржаная каша да капуста. Окассен не ездил на охоту из-за дождей, поэтому не мог добыть свежего мяса.

— Хочешь, зарежем курицу? — спросил он.

Но Николетт грустно покачала головой. А мадам Бланка тотчас заворчала, что каждая сейчас курица на счету, и надо беречь их, иначе и яиц не будет. Николетт сидела в сырой полутёмной трапезной, пряла, ткала, напевала, и в голосе её звучала смертельная тоска.

Она ждала Бастьена. День и ночь думала о нём, молилась, чтобы Бог послал им удачу. И сама понимала, что молитвы не будут приняты — нельзя просить о грехе. Надежда почти оставила её. И особенно страшно было подсчитывать срок прихода «больных дней». В последний раз они были четыре воскресенья назад. Если не начнутся со дня на день, значит, конец всему.

Николетт пила горячее молоко с мёдом, чтобы сосуды расширились поскорее. Грудь у неё нестерпимо болела, от прикосновений Окассена к горлу подступала тошнота. Николетт понимала, что все признаки неблагоприятны, и разум её мутился от ужаса.

— Пожалей меня, Господи! Спаси, святая дева! — шептала она, склоняясь над ткацким станом.

Окассен в эти тяжёлые дни был сам не свой. Николетт заметила, что с ним творится что-то неладное, когда он вдруг сбежал по лестнице сверху и бросился к огню. Руки у него дрожали, рот был перекошен. Мрачная осенняя темнота пугала его до полусмерти.

Он боялся один подниматься в спальню, выходить во двор после наступления сумерек. Везде, где в углах старого дома клубился полумрак, Окассену чудились кошмары —призраки, рогатые тени, мохнатые руки. Потом он сказал Николетт, что видел в кухне чужого мужика в лохмотьях. Очевидно, в дом забрался разбойник.

— Если поймаю его, зарублю на месте! Я знаю, его подослали, чтобы навести на меня порчу, — говорил он с полной уверенностью в правдивости своих слов.

Николетт, погружённая в собственные переживания, не хотела даже думать о его страхах. Но странное поведение Окассена поневоле тревожило её. Раньше кошмары приходили к нему только по ночам, и она легко успокаивала его ласковыми словами или сказкой. А теперь он и днём шарахается от каждой тени. И эти дурацкие выдумки о разбойнике и порче! Несколько раз она вместе с Окассеном обыскивала все углы и ниши на кухне, потом с факелом в руке выходила во двор под дождь.

— Ну, сам видишь, тут никого нет!

Потом она застала Окассена прячущимся у дверей кухни, он стоял, держа наготове боевой топор, оставшийся ещё от его деда.

— Бог с тобой, да ведь там пусто! Кого ты караулишь? — раздражённо воскликнула она. — В конце концов, ты убьёшь кого-нибудь из слуг из-за своего бреда!

— Ты что, считаешь меня чокнутым? — заорал он. — По-твоему, я выдумываю?

И влепил ей пощёчину. Николетт расплакалась и ушла в спальню. Он пришёл следом и заговорил умоляющим голосом:

— Прости меня, милая! Я не хотел обидеть тебя, просто сорвался. Поверь, в кухне, правда, прячется злодей. Думаю, Урсула его впускает. Я на днях опять видел, как она разговаривает сама с собой.

— Оставь меня в покое! — простонала она. — Мне уже жизнь не мила из-за тебя!

Тогда он рухнул на колени, обхватил её ноги и стал повторять плачущим голосом:

— Прости меня, прости, прости...

— Хорошо, — испуганно ответила Николетт. — Я прощаю тебя, встань, пожалуйста.

Но на следующий день получилось ещё хуже. Он вбежал со двора, как будто за ним гналась стая волков. В доме никого не было, кроме Николетт, сидевшей в трапезной за шитьём. Мадам Бланка с Жилонной отправилась навестить своего брата Гийома. Урсула и слуги-мужчины были заняты во дворе со скотиной.