Через пару дней, когда птицелов уже ушёл, в имение прибежали деревенские ребятишки и сообщили, что через Витри идёт цирк бродячих фигляров. У них есть дрессированные звери: медведь, горный козёл и обезьянка, а также акробат, жонглёр, девушка, пляшущая на канате, и урод в клетке.

— Пойдём, поглядим? — предложил Окассен.

Николет кивнула. Особого желания развлекаться у неё не было, но и спорить не хотелось. Она отложила шитьё, повязала голову покрывалом и надела воскресные башмаки. Окассен усадил её на коня впереди себя, а Урсула и другие слуги побежали пешком. Мадам Бланка отказалась идти, так как считала, что лицезрение цирков недостойно для благородной дамы её возраста.

Цирк расположился на окраине Витри, недалеко от леса. Фигляры разбили два шатра, натянули канат и расстелили вытертый ковёр для акробата. Клетки со зверями стояли прямо на траве, и вокруг толпились крестьяне. Один из фигляров пиликал на скрипке, второй — бил в два маленьких барабана, висевших у него на поясе.

Крестьяне сразу расступились, дав дорогу сеньору и его дворне. Окассен посмотрел на медведя и козла, спросил, что они умеют делать. Молодой фигляр в красном с золотыми звёздами трико выпустил зверя и заставил его плясать под дудочку.

— А как же вы его изловили — детёнышем или уже взрослым? — поинтересовался Окассен. — Я только раз видел медведя в наших лесах, да не решился нападать — копья с собой не было.

Фигляры охотно поддержали разговор о животных. Крестьяне слушали с почтительным интересом. В это время кто-то сзади тронул Николетт за руку, она обернулась и увидела Бастьена в плаще с низко опущенным капюшоном. Он заком велел ей молчать и вывел из толпы к обочине дороги.

— Как ты, любовь моя? — быстро спросил он, не осмеливаясь поцеловать её.

Она на миг зажмурилась, чтобы не заплакать. По её дрожащим губам и тоскливому взгляду Бастьен понял больше, чем если бы она сказала тысячу слов.

—Забери меня отсюда Христа ради! — захлёбывающимся шёпотом заговорила она. — Иначе я ума лишусь от тоски. Убежим в Венгрию, к твоему отцу. Кто там узнает, что мы не венчаны?

— Подожди, милая! Я могу по закону тебя отобрать.

Он быстро рассказ о плане Рамонтена — найти дальнее родство, доказать, что брак незаконный и добиться развода. Николетт печально покачала головой:

— Никакого родства между нами нет. Весь род моей матушки — крестьянский, из деревни Витри. А отец вовсе был из чужих мест.

— Я проверю, — твёрдо произнёс Бастьен. —Сразу отсюда поеду в Париж, найду родословную Окассена. А уж если не получится по закону, я тебя просто украду. Главное, не теряй надежду, сердце моё! И не изводи себя тоской, иначе заболеешь.

Лицо Николетт засияло счастьем. Она едва не бросилась ему на шею прямо на дороге, но Бастьен удержал её, показав глазами на толпу. Быстро поцеловал её в щёку и зашагал по дороге к лесу, где поджидали его верные Лайош и Миклош с лошадьми. А Николетт пошла к Окассену, держась пальцами за щёку — там, где её коснулись губы Бастьена.

Посмотрев трюки акробата, жонглёра и кантатной плясуньи, Окассен подошёл к клетке с уродом.

— Матерь божья, вот это чудище! Неужто такое от людей родилось? — с ужасом спросил он.

Николетт вся содрогнулась, взглянув на урода. Волосатое существо, сидевшее в клетке, имело тело и конечности карлика и огромную голову, на которой не было ни носа, ни бровей, только мутные и асимметричные глаза да огромный рот.

Перекрестившись, Николетт спросила у фигляра в красном трико:

— Где вы его взяли?

— Купили в Париже. Одна девица, будучи не замужем, родила его. Её сожгли, как ведьму, потому как урод явно родился от сношения с дьяволом, — бойко ответил фигляр.

— Отчего же эту пакость не сожгли? — спросил Окассен, с жадным ужасом рассматривая существо в клетке.

— Должны были сжечь, да палач украл его для нас. Мы большие деньги отдали за этого монстра.

От страха Николетт даже прижалась к Окассену, и он крепко обнял её за талию.

— А оно злое? — спросила она.

— Нет, мадам, — с улыбкой сказал фигляр. — Оно ведь неразумное. Понимает только жрать да гадить. На самом деле, это самка. Прошлой осенью в Париже студенты забросили в шутку забросили к ней пьяного мусорщика. А он, видать, так надрался, что не отличил бы Прекрасную Елену от чёртовой тёщи. И наша уродина потом родила от него дитя.

— Такое же страшное? — вскрикнула Николетт.

— Нет, обычное дитя, вполне милое. Мы отдали его на воспитание.

— Можно я её покормлю? — дрожащим голосом спросила Николетт.

Она достала из поясной сумочки кусок хлеба, который брала для обезьянки. Бросила его в между прутьев решётки. Урод мигом схватил хлеб и жадно сожрал, а потом разинул пасть и дико заорал, требуя ещё. Окассен вдруг смертельно побледнел, схватил Николетт за руку и потащил её прочь от клетки.

— Пойдём отсюда... пойдём скорее!