Обида, боль, гнев, ярость – все смешалось в груди, полыхало невыносимым пожаром.

– Вот значит как… - глядя на бывшую подругу и ощущая себя мотыльком в коконе паутины из лжи, прошептала я.

Снова хлопнула входная дверь, в прихожей снова раздались шаги – тяжелые, мужские. От этого звука у меня закружилась голова.

– Терез… Лиана?

Роменский замер на пороге кухни, словно его поразило молнией. Его лицо было бледным, но, несмотря на шрам, всё ещё сохраняло свою пугающую, холодную красоту. Уставшие, но напряжённые тёмные глаза впились в меня с неприкрытым потрясением, но глубоко в их глубине полыхал настоящий, дикий огонь. Он сделал шаг вперёд, будто сомневаясь, что видит меня здесь, что это не сон, не иллюзия.

— Лиана… — его голос был низким, с хрипотцой, словно вырванным из пересохшего горла. Он шагнул ко мне, протягивая руку, будто хотел убедиться, что я реальна.

— Да будь ты проклят, — ровным, но наполненным ненавистью голосом ответила я, глядя ему прямо в глаза. — Будьте вы оба прокляты!

Я бросила быстрый взгляд на Дарью, и в её лице появилось что-то болезненно испуганное, словно она осознала, что отступать некуда.

— Давно вы это задумали?

Дарья побледнела, её губы чуть приоткрылись, но звука не последовало. Она выглядела так, будто в этот момент готова была либо убежать, либо раствориться в воздухе.

— Что, Лиана? — прошептала она, и я не могла понять, что звучало в её голосе — страх передо мной или перед тем, что я сейчас скажу.

Но я не обратила на неё внимания, а смотрела только на него.

На этого человека, который разрушил мою жизнь.

На этого человека, которого я ненавидела до боли, до рвущего душу гнева.

— Я всё вспомнила, Роменский, — прошипела я, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки, а в груди нарастает обжигающее чувство ярости. — Всё вспомнила.

Его глаза, эти глубокие, темные омуты, расширились в страхе. Но страх был не единственным. В них блеснуло что-то ещё — возбуждение, какое-то болезненное, патологическое ликование. Крылья его носа дрогнули, дыхание стало глубже, словно от нахлынувшей волны эмоций.

– Лиана, - пораженно прошептала бабушка. – Что происходит?

Роменский шагнул ко мне, его движения были плавными, осторожными, как у хищника, приближающегося к добыче. Его рука потянулась вперёд, жест был нарочито мягким, будто он хотел показать, что не причинит мне вреда.

— Лиана… послушай…

Я видела, как на его лице дрожит напряжение, как его глаза цепляются за меня, пытаясь удержать.

Но сработал инстинкт. Тот самый инстинкт, который вырабатывается в момент безысходности, когда разум отключается, уступая место чему-то глубинному, животному, тому, что заложено в каждом живом существе.

Макс научил меня бить первой. Макс научил не поддаваться панике и ужасу.

Вместо того чтобы отпрянуть, вместо того чтобы замереть, дать ему ещё один шанс приблизиться, я резко сунула руку в маленький карман брюк и выхватила крохотный флакон с лаком для волос.

Струя аэрозоля ударила прямо в глаза Роменского.

Он взвыл, его тело дёрнулось назад, руки метнулись к лицу.

— Ах ты, сука… — прохрипел он, пошатываясь, пытаясь вытереть слезящиеся глаза.

Дарья вскрикнула, бабушка ахнула, но я уже не слышала их.

– Да, Роменский, сука! Больше ты никогда не прикоснешься ко мне, сволочь! Никогда! Полюбуйся, бабуль, на своего героя. И познакомься – вот отец моего ребенка!

Бабушка охнула, оседая на стул, Дарья вскрикнула, прижимая руки ко рту. Роменский, тщетно пытаясь сделать хоть что-то со своими глазами, ругался матом.

Я вышла из дома на едва гнущихся ногах. Почти бегом добежала до машины, оставленной в темном переулке, села за руль и закричала. От бессильного отчаяния и обиды, от боли и ненависти. От понимания того, что из семьи у меня осталась одна мама.

Медленно прошел февраль, за ним последовал март. Когда теплые лучи солнца растопили последний снег в парке перед зданием Центра, я приняла серьезное решение: забрать документы из университета. Больше не видела себя ни ученым, ни тем более студенткой. Всё, что связывало меня с этим местом, превратилось в горький осадок, в напоминание о боли, страхе, предательстве. После того как я залила глаза Роменского лаком для волос, возвращение туда стало просто невозможно.

Марина, которая продолжала посещать лекции, рассказывала мне о том, что после моего поступка Роменский долгое время выглядел, мягко говоря, неважно. Его лицо сохраняло болезненную красноту, а глаза, раздражённые химическим ожогом, ещё несколько недель оставались воспалёнными, из-за чего он постоянно щурился и выглядел так, будто не спал ночами. Все, что я испытала в тот момент – это острое чувство злорадства, мысленно желая ему ослепнуть полностью. Во мне жила эта ненависть, черная, как ночь, к человеку, лишившему меня будущего.