При виде него внутри меня снова всё сжалось, ступор накрыл с новой силой. Но Василий мягким, но уверенным движением подтолкнул меня к столу, заставляя сесть. Я села механически, не осознавая даже , как двигаюсь.

Передо мной тут же появилась тарелка.

Запах еды резко ударил в нос, напоминая, насколько я голодна. На тарелке лежали куски сочного, свежеприготовленного мяса, аккуратно нарезанные на небольшие дольки, свежая зелень и ломтики овощей. Всё выглядело так, будто кто-то позаботился не только о вкусе, но и о том, чтобы еда выглядела аппетитно.

Роменский сел напротив, не говоря ни слова.

Я украдкой взглянула на него и снова удивилась. В его лице читалась усталость, даже лёгкая бледность. Он выглядел замкнутым, хмурым, но не было в нём ни триумфа, ни злорадства. Молча кивнул мне, здороваясь, и положил себе мяса.

Василий сел между нами, как бы огораживая нас друг от друга, положил еды и быстро приступил к обеду, раньше остальных.

Я опустила глаза на стол и обнаружила, что вместо столовых приборов передо мной лежит только ложка. Ни ножа, ни вилки мне не дали. Глаза заволокло жгучими слезами унижения.

– Почему не ешь? – повернулся ко мне Василий, с аппетитом пережевывая мясо.

– Ложкой? – прошептала я, подцепляя пальцем кусочек огурца.

– Думаешь я тебе сейчас вилку доверю? – хмыкнул он. – Чтоб ты мне глаза этой же вилкой и выкалупала? Э, нет, никаких ножей и вилок, по крайней мере сейчас. Колы?

И снова рот наполнился слюной, но закрыв глаза на несколько мгновений я напомнила себе о диете Ирины. Не стану ломаться в этом, не стану…

– То есть нет… - вздохнул Василий, наливая себе стакан. – Мясо тоже есть не будешь?

– Я…. – он втягивал меня в разговор, которого я не хотела, но отлично помнила правила, - я… не ем мясо. Такое мясо….

– Ого, - удивился он, ловко орудуя вилкой и ножом, - диета – это серьезно.
– Он с ухмылкой посмотрел на Роменского, который до этого молчал, сосредоточенно ел, не вмешиваясь в наш разговор.
– Гош, может нам тоже на диету сесть?

Роменский бледно улыбнулся одними уголками губ, но ничего не ответил. Он продолжал есть молча, спокойно, словно ему было безразлично, что происходит за столом. Но я видела, как едва заметно напряглись его плечи.

— А что ещё тебе нельзя, Лиана? — снова обратился ко мне Василий, с непринуждённой дружелюбностью, которая только больше пугала. — Скажи… так, на всякий случай. А то вдруг приготовим что-то, а тебе нельзя.

Он сделал паузу, улыбнувшись, и добавил с явным наслаждением:

— Голодной ходить — не самое приятное чувство, правда же?

Я стиснула зубы, взяла себя в руки и, не поднимая взгляда от своей тарелки, ровно ответила:

— Нельзя жареное, мучное, сладкое, жирное. Газировку, фастфуд, консервы. Всё, что может вызвать скачки сахара или привести к проблемам с весом.

Василий приподнял брови, усмехнувшись:

— Так строго? А, - он подцепил кусочек помидора, посмотрел на него внимательно, и спросил, - а напомни ка мне, сколько в тебе живого веса, а?

Я стиснула зубы.

– Сейчас 42 кг, - озноб становился все сильнее.

– 42 кг, - вздохнул Василий, - при росте 165 см. Да ты толстуха, Лиана, - выдал он, запивая еду колой. – Колобок на ножках, как я посмотрю. Как ты еще ходишь, при таком весе?

Мне захотелось ударить его.

– А скажи-ка, милая, - как ни в чем не бывало продолжал Василий, - до родов ты сколько весила? До беременности?

– 45… - на глаза навернулись злые слезы.

– Какой кошмар, - вздохнул Василий. – Наверное была толще всех в университете?

– У меня была сложная беременность, - совсем не понимая зачем вообще что-то объясняю. – У меня мог быть резус-конфликт, поэтому подбирали питание.

– А, ну этим, конечно, все объяснимо, - издевательски протянул Василий.

Я бросила ложку на стол.

– Зачем я здесь? Что вам обоим надо? Хотите денег? Патенты отца?
– голос мой звенел от сдерживаемых слез обиды, унижения и страха.

– Оу, разошлась-то как, - Василий салфеткой вытер губы, - спокойнее, голубка. Смотри какой вечер, птицы поют, лес рядом. А воздух какой чистый….

От его слов затрясло еще сильнее, руки уже ходили ходуном на столе. Сгорбившись, я смотрела на тарелку, чувствуя, как глаз покатились слезы, оставляя дорожки на щеках и носу. Поднять голову сейчас казалось невыносимым.

Роменский, до этого момента остававшийся молчаливым наблюдателем, вдруг встал. Я невольно вздрогнула, ожидая чего-то — нового приказа, угрозы, может быть, даже удара. Но он молча ушёл в дом, оставляя после себя напряжённую тишину.