Шрифт:
Больше она не спрашивала, почти силой заставляя меня встать для завтрака.
Завтракали снова на веранде – утро было теплым, но не жарким. Сначала мне сложно было заставить себя есть, но блины пахли аппетитно, а взбитые сливки и свежесобранная клубника вызвали даже легкое головокружение. Катя слегка улыбалась, наливая мне чай в кружку, словно наслаждалась местной тишиной и свежим, еще прохладным с утра воздухом
Примерно минут через 20 к нам присоединился и Василий, наливая себе полную чашку крепкого кофе.
– Тебе налить? – он проследил за моим жадным взглядом. – Давай поспорим, что кофе ты тоже уже примерно год как не пила, так?
– Я беременная была…
– Ага… конечно. И кофе вреден, - закончил он, ставя передо мной кружку, а после, сворачивая блин в трубочку и обильно намазывая на него сливки. – Так, Лиана. Давай все-таки разбираться детально, виновен наш герой-любовник или нет. Кроме запаха ты что-нибудь еще помнишь? Было что-то еще? Может голос или лицо?
– Нет, - я отпила кофе, как бы скрывая свое лицо от пристального взгляда Василия. – Ничего. Только прикосновения и запах.
– То есть, когда запаха нет…. Ладно, понял. О, - он поднялся со скамьи, - Гош, ты вовремя. Хорошо помылся?
Тот ничего не ответил, просто сел за стол, но на завтрак даже не глянул. Влажные черные волосы и каплина на шее говоррили сами за себя.
– Лиана, - Василий посмотрел очень внимательно. – Давай проведем один эксперимент. Всего один. Катя рядом, никто вреда тебе не причинит. Я завяжу тебе глаза, хорошо? Руки и ноги – останутся свободными. Повязку можешь сорвать в любой момент. После ты по запаху скажешь нам, кто есть кто. Согласна?
Я не понимала, что он делает, но сил на споры не оставалось. Молча кивнула, позволяя завязать глаза мягким шарфом. Сразу стало некомфортно и страшно, словно меня погрузили в черную трясину.
– Умница. Теперь просто нюхай. Первая рука, - она пахла чем-то нейтральным, кремом, может быть. Немного кофе.
– Хорошо, теперь вторая рука. – у этой запах был иной, сильнее, запах дегтя и трав, более резкие запахи.
– Отлично, девочка. Теперь третья, - в нос ударил знакомый до тошноты и отвращения аромат. Я резко закричала и сорвала повязку. Передо мной стояла Катя и протягивала мне руку. Руку, с запахом боли и насилия.
– Мыть, быстро, - приказал ей Василий. – Отдрай губкой, чтоб больше ни следа.
У меня кружилась голова, глаза заволокло непрошенными слезами. Роменский сидел напротив, но не смотрел ни на меня, ни на Катю, ни на Василия. Его локти покоились на коленях, а руки обхватывали голову, пальцы вжимались в еще мокрые волосы, словно он пытался заглушить шум внутри себя.
Его грудь медленно поднималась и опускалась, но дыхание было тяжёлым, рваным, как у человека, который пытается удержать себя на грани.
– Вот так оно в жизни, девочка, и бывает, - глухо сказал мне Василий.
– Это ничего не доказывает…. – так же глухо ответила я. – Вообще ничего. Меня погружали…. Я вспоминала.
– Ага, даже не сомневаюсь. Сначала задавали наводящие вопросы, а потом включали метроном и глазами твоими играли, да?
Я подняла на него голову, пораженная словами.
– Типичная техника подмены воспоминаний, - пояснил он Роменскому, который тоже посмотрел с удивлением. – А ведь правду, Лиа, можно узнать легко и непринужденно. Задам только один вопрос, и ты ответишь честно. Насильник, Лиана, был твоим единственным мужчиной?
Мое лицо вспыхнуло огнем. Этот человек не щадил ничего, ломая все у меня внутри: правила, запреты, боль, смущение. Все.
Но его глаза требовали ответа.
– Да, - глаза невольно скользнули по Роменскому, но лицо того оставалось каменным, а вот руки слегка дрожали.
– То есть, он – отец ребенка?
– Да…
Василий снова вздохнул.
– Пойдемте оба со мной. Катюх, - крикнул он, - ты там в туалете утонула, что ли? Ты нам сейчас нужна будешь!
39
Мы молча прошли в дом и поднялись на второй этаж, в большой зал, при виде которого у меня невольно вырвался вскрик удивления. Роменский тихо присвистнул у меня за спиной.
Помещение было огромным и наполненным светом. Большие окна, некоторые из которых уходили в наклонную крышу, пропускали дневные лучи, заливая пространство мягким, почти естественным сиянием. Белые стены отражали этот свет, делая лабораторию ещё более просторной, подчёркивая стерильность, точность, некую отстранённую холодность этого места.