—Твоя подушка?— спросила она, пристально глядя на него, словно что-то проверяя.

Роменский спокойно кивнул, будто в этом вопросе не было ничего странного.

— Да.— Он чуть передвинул вес с ноги на ногу, но его голос остался таким же ровным. — Думал, так будет удобнее.

— Значит, ты специально дал ей свою?

— Одну запасную взял, одну — свою отдал. У меня их две. — Он пожал плечами, как будто объяснял самую простую и логичную вещь.

Я смотрела на него с отвращением.

– Откуда ты знаешь его запах, Лиана? – спросил догадавшийся Василий.

– Знаю!

Василий и сам понюхал подушку.

– Гоша, да ты гребанный эстет. Приятно пахнет. Голубка, чем тебе запах не угодил?

Но внутри меня поднималось что-то холодное, липкое, смрадное, отзываясь глухим ужасом на саму эту мысль: я спала на подушке Роменского.

– А ты своего друга спроси, - ядовито ответила я.
– Давайте, оба спросите, что он со мной сделал! Что, Роменский, ты своих друзей не просветил?

Тот слегка побледнел, перевел глаза на Василия и Катерину.

– Я говорил… - только и сказал он.

Василий молча взял стул, поставил его передо мной спинкой вперёд и небрежно сел, скрестив руки на спинке и положив на них подбородок. Он смотрел на меня внимательно, слишком внимательно, с выражением, от которого меня передёрнуло.

– Так, голуба, давай разбираться. Я знаю, ты подверглась сексуальному насилию, так?

– Да… - глухо ответила я. – Да. От него.

Катерина вздохнула и отошла к окну. А вот лицо Роменского…

Оно перекосилось, но не от боли или злости. Это было что-то другое. Глухая, сдерживаемая реакция, спрятанная за маской внешнего спокойствия. Но я видела, как за его глазами что-то надломилось.

— Откуда знаешь? — Василий мгновенно вцепился в меня взглядом, глаза сузились, в них мелькнул азарт. Он был, как пёс, учуявший кровь, он ждал, когда я дам ему пищу для новой игры.

Я перевела на него пустой взгляд, холодный, но внутри всё сжималось от боли.

— Я узнала его, — голос мой был глухим, будто выбитым из меня. — Узнала.

Василий прищурился, словно ему было мало этого ответа.

— Как узнала, Лиана? — его голос стал терпеливым, будто он всё ещё ждал, что я разыгрываю какую-то драму, и ему просто нужно выбить из меня ключевые слова. — Лицо, голос…

Я стиснула зубы.

— Запах, — выдохнула я, чувствуя, как во рту пересохло.

Глубокая тишина накрыла комнату.

— Его запах, — повторила я тише. — Раньше я ни у кого такого не встречала. Удовое дерево и цитрус. Я вся тогда пропахла им…

Слова были сухими, безжизненными, но внутри меня всё клокотало от того, что мне приходилось это говорить.

Роменский резко сжал кулаки, а потом, не говоря ни слова, размахнулся и со всей силы врезал кулаком в дверной косяк.

Раздался глухой треск, такая сила, что мне показалось, будто он раздробил себе костяшки пальцев. На пол закапала кровь. В комнате на мгновение повисло напряжение, настолько плотное, что казалось, воздух стал тяжёлым, как густая патока.

Василий наблюдал за этим с откровенным удовлетворением. Он медленно, не спеша, откинулся назад, сцепив руки за головой.

— Вот тебе и ответ, Гоша, — усмехнулся он, протяжно, с ленцой. — Сука, гениально. Привязка на запах.

Он усмехнулся шире, чуть качнув головой, словно искренне поражённый какой-то изощрённой игрой.

— А ты ж у нас ценитель, мать твою… — продолжил он, бросая на Роменского насмешливый взгляд. — Нишевый одеколон, так?

Но Роменский не отвечал. Он всё ещё стоял, сжимая окровавленный кулак, и его плечи были так напряжены, что казалось, он готов был взорваться в любую секунду.

– Так, эстет, - Василий потер нос, наморщился, - сейчас идешь в баню и моешься так, словно на тебя четыре дня голуби срали как на статую Ленина в парке. Подушку эту и остальные твои – в топку, ты мне новые должен будешь. Шмотки твои – в топку, мои наденешь. Чтоб ни следа этого запаха на тебе не оставалось. Парфюм с собой?

– Да, - глухо ответил Роменский, не глядя ни на кого из нас.

– Отлично. Сам заберу. Лиана, - Василий обернулся теперь уже ко мне и во взгляде его впервые мелькнуло что-то теплое. – Позавтракайте с Катей, она там блинчики испекла. Выпей кофе. Мамой клянусь, никто тебе вреда тут не причинит.

У меня голова кружилась от непонимания того, что происходит, но мужчины уже вышли, оставив меня и Катерину одних. Она снова подошла ко мне и посчитала пульс.

– Если есть не будешь – сил не будет, девочка. А они тебе ох как нужны. Ты сильно ослаблена. Давай помогу одеться, хорошо?