— Для справки, мне было десять, — вмешиваюсь я. — И я никогда в жизни ничего не рисовала.

— Бедная женщина, — заканчивает мама. Сейчас она вытирает глаза, доведенная до слез моим смущением. — Никогда не говорила об этом плохого слова. Я имею в виду, ее лицо говорило многое, но ни слова. Она заплатила Поппи.

Это вызывает очередную порцию смешков со стороны мамы и Рика, но я больше не смотрю на них.

Со скрученным в узел желудком я наблюдаю за Адрианом.

И он не смеется.

Он, конечно, улыбается. Та же вежливая улыбка, которая проскользнула сквозь защиту декана Робинса, профессора Айалы и бесчисленного множества других авторитетных фигур.

Но его глаза, устремленные на мою мать, мертвы.

— Какая очаровательная история, — говорит он.

— Видишь, милая? — Мама поворачивается ко мне. — Иногда ты слишком серьезно относишься к профессии художника. Это нормально, но как хобби.

— Что ж, у нее есть на это право, — говорит ей Адриан. — Я подозреваю, что через пару месяцев она примет предложение Гарвардской школы искусств.

За столом воцаряется тишина.

Мама моргает, глядя на меня, ее веселье угасает.

— Что?

Чертовски здорово.

Запах шипящего жира и растопленного сливочного масла ударяет мне в нос, когда официант подходит снова, на этот раз с нашими заказами.

Мама не удостаивает филе миньон даже взглядом, слишком занятая, чтобы пялиться на меня.

Я допиваю свой бокал вина.

— Еще бутылку, мистер Эллис? — Спрашивает официант. — Мы были бы более чем счастливы достать что-нибудь еще из погреба. Может быть, бордо 2004 года?

Адриан отмахивается от него, официант исчезает, и напряжение усиливается в десять раз.

— Поппи, это правда? — Все ее лицо сморщилось, как скомканная салфетка. — Ты собираешься поступать в Гарвард?

Я бросаю на Адриана свирепый взгляд.

— «Ничто не высечено на камне».

— «Все, кроме камня», — парирует Адриан. Он не выглядит ни в малейшей степени раскаивающимся в том, что сбросил атомную бомбу прямо на хрупкий покой сегодняшнего вечера. — К осени ваша дочь станет студенткой Гарварда.

Я пинаю его под столом.

Рик хмыкает.

— Эй, кто меня пнул?

Упс.

— Гарвард… — Повторяет мама. — Ты поступишь в Гарвард. — На этот раз не последует ни колкости, ни двусмысленного комплимента.

— Или Пратт, — добавляю я. — Я еще не приняла решения.

— А это… — Она допивает бокал вина. — За твои художественные работы?

— Да.

— Господи… — По мере того, как она переваривает новости, в ее голосе просачивается вся сила южного акцента, но я знаю лучше, чем думать, что полностью лишила ее дара речи. Если Мэй Дэвис в чем-то и преуспевает, так это в том, чтобы принимать хорошие новости — но особенно мои хорошие новости — и пробивать в них дыры.

Я готовлюсь к колотой ране.

Затем она обращается к Рику, своему единственному явному союзнику, оставшемуся за столом.

— И вот я не понимала, что нужно ехать аж в Нью-Йорк или Гарвард только для того, чтобы научиться рисовать какие-то картинки. Особенно не со всем этим природным талантом, но… — Она, наконец, смотрит в мою сторону, и улыбка расплывается на ее лице. — Поздравляю, милая. Это отличные новости. Я действительно рада за тебя.

Я резко выдыхаю.

— Спасибо.

— Я просто надеюсь, что они не превратят тебя в одного из этих голодающих художников, — добавляет она, не в силах закончить разговор, не оставив последнее слово за собой. — В конце концов, людям все еще нужно покупать твои работы, не так ли, дорогая? Я имею в виду, поиск клиентов и все такое. Кто знает, если…

— Я бы купил их. — Адриан смотрит на меня, произнося это. — Я бы купил все до единой.

Когда первая искренняя улыбка за вечер появляется на моем лице, мама молча вгрызается в свой стейк.

***

Остальная часть ужина — не более чем вежливая болтовня о мобильных устройствах, несколько назойливых вопросов мамы о семье Адриана (от которых он вежливо уклоняется) и редкая похвала Рика по поводу стейка.

Я сбегаю в ванную, пока Адриан листает меню десертов, мои нервы напряжены, как севший аккумулятор в машине. Мне просто нужно пережить общение, достойное кусочка торта, а затем я смогу вернуться в отель с Адрианом, свернуться калачиком под одеялом и запихнуть воспоминания об этом ужине в самые дальние уголки своего сознания.