Шрифт:
— Ты простила меня, Евгеша? — пробурчал в её макушку, вдыхая запах растрёпанных, пахнущих травами волос и, как казалось до недавнего времени, такой недосягаемый.
— Я никогда не злилась на тебя, — её пальцы щекотливо накручивали колечки на мужской груди.
— Я тогда так напился, что не помнил себя… Я после и капли не брал в рот. Ей-богу клянусь!
— Как же?! — тихо усмехнулась, заглянув в его лицо и, взяв своими ладонями его щёки, посмотрела в глаза, которыми Олег от неуютности забегал по сторонам, по своему нраву не умея достоверно врать ей.
— Я только медовуху пил, — оправдывающе зачастил словами. — И то не больше одного кувшина в день, а говея даже квасу не пил, всё равно после него да на полбе лишь пучило…
Поцелуй Евгении остановил его неумелые отговорки отложив неспешную беседу на некоторое время. Да и куда им теперь спешить, когда у них ещё столько времени, чтобы всё поведать, всё сказать. У них ещё столько ночей впереди, чтоб успеть насладиться друг другом. Свечи догорели…
— Неждана говорила, что лично видела, как крамольники убили тебя… — винился перед Евгенией, что не искал её. — Но тела были настолько обгоревшими, что не были различимы лица — я в каждой погибшей видел тебя… Если бы я тогда не смалодушничал, ничего бы не случилось… — лишь крепче объял тонкий стан жены, которая, сладостно отдавшись своим душевным стремлениям, утопала в этой неге.
— Не кори себя, свет очей моих. Здесь нет твоего греха. Ты не виноват — меня сгубила глупая доверчивость и самонадеянность…
***
Курск. Девять лет назад.
Поспешно прихорошившись перед зеркалом, уже успев снять все свои украшения перед сном, и кокетливо улыбнувшись отражению в желтеющей стеклянной глади, женщина выбежала из своей одрицкой в сени навстречу к боярину Олегу, который еле держался на ногах.
— Что случилось, сокол мой? — от этих слов буйный нрав наместника, похожего в гневе на яристого тура, мгновенно утих, и тот, весь преобразившись разом стал похож на кроткого телёнка.
— Евгеша, голуба моя, горю весь, — бражно пыхнул в милое личико.
— Кто ж тебя надоумил столько пить? — отчитывающе, но всё же с мягкостью пролепетала, помогая снять наместнику один за другим сафьяновые сапоги. — Твоё пристрастие тебя погубит…
— Не от того горю, — словил её руку, уже лёжа на одре, застеленным белёными льняными простынями. — Я убил их, — еле слышно проскулил наместник, погружаясь в бражный сон…
19. Грамота
Курск. Девять лет назад.
— Почему вы позволили ему так напиться?! — отложив в сторону гребень, воскликнула молодая женщина приятной наружности, когда заслышав ругань наместника выглянула во двор.
Шумная перебранка ворвалась в терем и покатилась наверх, задержавшись на отдыхе. Наместник махал кулаками и бранился на дворовых, суетливо носящихся вокруг своего властителя, ему подсабливающих, чтоб тот не свалился с лестницы. Кто-то даже получил затрещину, не успев увернуться от размашистого удара и отлетев в сторону, пытался прийти в ясность ума, потирая ушибленное ухо.
Поспешно прихорошившись перед зеркалом, уже успев снять все свои украшения перед сном, и кокетливо улыбнувшись отражению на желтеющей стеклянной глади, женщина выбежала из своей одрицкой в сени навстречу к боярину Олегу, который еле держался на ногах.
— Что случилось, сокол мой? — от этих слов буйный нрав наместника, похожего в гневе на яристого тура, мгновенно утих, и тот, весь преобразившись разом стал похож на кроткого телёнка.
— Лада моя, — протянул к ней руки.
Женщина подставила наместнику своё плечо, на которое он послушно навалился, что та немного присела под тяжестью, и по пути в одрицкую отдала приказ дворовым, чтоб оставили их наедине.
— Евгеша, голуба моя, горю весь, — бражно пыхнул в милое личико и набросился на неё, пытаясь облобызать, явно желая в женских ласках получить забвение от мучимых его терзаний, но, не устояв на ногах и закубылявшись, повалился на лавку.
— Кто ж тебя надоумил столько пить? — отчитывающе, но всё же с мягкостью пролепетала, помогая снять один за другим сафьяноые сапоги, которые намедни подарила ему.
Подкладывая под его голову лебяжьи подушки, дабы наместнику было удобнее лежать, Евгения нависла над ним, беспокойно оглядывая его изломанное, отнюдь не от излишка выпитой браги, лицо, а от чего-то другого, мучительно изъедавшего его изнутри, словно тот проглотил расплавленную гривну, которую присуждали проворовавшимся наместникам.
Воспользовавшись такой близостью, Олег схватил нежную и хрупкую женщину, своими широкими лапами, что Евгения не удержавшись на ногах упала сверху на мощную грудь боярина, накрыв того собой вместо одеяла. Шалые руки тут же забродил по её стану, но наместника хватило только на это.
— Спи, соколик, — шепнула тому и, не приложив никаких усилий, выпросталась из непослушных мужских рук. — Но знай, если опиваться и дальше будешь, тебя от причастия отлучат. Твоё пристрастие к пиву тебя и погубит…