– Это не все.

Апостолов повернул голову, внимательно меня разглядывая из-под подрагивающих длинных ресниц.

– Трусики, – прохрипел он, медленно подкрадываясь ко мне под одеялом.

– …

– Они ведь тоже промокли? – порочное понимание отразилось на дне его сожравшись радужку черных глаз, и я неосознанно провела по своим приоткрытым губам языком.

Шумно сглотнула.

Мой голос не просто охрип. Он просел. Пропал. Я сделала шумный вздох, пропуская через себя жадный мужской взгляд. Озверевший.

– Не бойся меня, Саш, – прижимаясь ко мне вплотную, Апостолов опустил руку мне между ног, подцепив кончиками пальцев влажную ткань.

Убедившись в правоте своих слов, мужчина стянул с меня трусики, накрывая самое чувствительное место на моем теле своей горячей тяжелой ладонью.

– Артем, я не…

Что я не?

Голова шла кругом…

– Нельзя спать в мокрой одежде, – его теплые пальцы скользнули по моей истекающей желанием промежности, погладили.

Не делая резких движений, Артем неторопливо массировал налитые горячей кровью складочки, подводя меня к какому-то новому мучительно сладкому состоянию.

– Я тоже хочу посмотреть, – подмигнув, он сжал клитор, легонько по нему стукнув огрубевшей подушечкой, и все вокруг начало меркнуть…

Бедра свела судорога, а горло парализовало от подступающего стона наслаждения… Суча ногами, я сипела и извивалась, глядя на него сквозь приоткрытые веки.

– Моя. Сахарная… – удерживая руку у меня между ног, Апостолов будто контролировал чистоту, продолжительность и силу накрывшего меня экстаза.

– Все хорошо, Саша, - внезапно поцеловал меня в уголок губ.

Я всхлипнула, царапая его пальцы, примагниченные к моим лепесткам.

– У нас все будет хорошо. Даже не сомневайся, - обволакивал меня своим уверенным хриплым голосом.

Нервно кивнув, сдерживая подступающие слезы, я, наконец, обмякла в руках Артема, прижимаясь к нему еще крепче.

– Я боюсь, – пробормотала, почти не размыкая губ.

– Я тоже, – еле слышно признался он. – Впервые в жизни так сильно боюсь кого-то потерять.

– И что дальше… – сглотнула, бедром ощущая его каменную эрекцию.

– Хочешь мне помочь? – хмыкнув, Артем мазнул по моему виску губами.

– Ну… – я поколебалась с ответом.

– У нас будет много секса, родная. Но в этот раз мы не станем торопиться, – пропуская мои взмокшие пряди между пальцами, Артем уложил мою голову себе на грудь. – Все, Саша. Спать.

Но уснуть у нас не получилось.

По крайней мере, у меня. Уж слишком сильно будоражила его близость. Я так от нее отвыкла, а главное, от тех ощущений, которые она во мне вызывала, что никак не могла с собой совладать.

Парадоксально, но как бы я не чуралась Апостолова, только полностью подчинившись его рукам, я впервые за долгие дни нашла долгожданное успокоение. Мне стало легче. Гораздо.

– Артем, – прошептала я, наконец, осмелившись нарушить нашу уютную тишину.

– Я тебя слушаю, – откликнулся он мягким, но таким чувственным голосом, что кровь зашумела в ушах.

– Нам столько всего нужно обсудить… Тебе не кажется? – пробормотала я, выпутываясь из его объятий, и подтягивая одеяло выше к груди.

– Тогда куда ты собралась? – удержав за талию, Артем вновь вернул меня на место, укладывая мою голову себе на грудь: тяжелая ладонь мужчины запуталась в моих растрепанных волосах, неторопливо массируя кожу головы.

Его тяжелое дыхание вкупе с легким скольжением руки на моей шее заставили низ живота стягиваться влажным узлом. То, как мое тело до сих пор на него реагировало несколько пугало…

– Погоди, мне надо… одеться.

– Зачем? В комнате темно. Я могу держать тебя в руках, и себя при этом, тоже. Как инсулиновый наркоман с коробкой конфет в руках – прокачиваю свою силу воли.

Он – мог, чего не скажешь обо мне, время от времени ощущающей бедром его каменный пах. Это отвлекало. Кому-то явно требовалась разрядка…

– Важные разговоры так не ведутся, Артем… – пробормотала я себе под нос.

– И как же они ведутся, Сашенька? Просвети меня? М? – у меня перехватило дыхание от его обволакивающего хриплого смеха, такого теплого и беззлобного, что я с трудом сдержала улыбку.

Каждое его слово, прикосновение, жест – миллиметр за миллиметром сдирали с меня закостенелый защитный панцирь, наглухо укрывающий душу.