В речи паузы тоже важны. Говоришь, говоришь, а затем делаешь мхатовскую паузу – и нарастает напряжение, уши собеседника растопыриваются, как у летучей мыши… и вот, вознесенный на пьедестал из внимания, ты небрежно роняешь слово. Оно важное, оно исполнено смысла, оно звучит как последняя нота оркестра.

Но это всего лишь пауза, а молчание? Его по праву следует считать отдельной языковой единицей, как слово или предложение. Молчание – это не отсутствие речи, оно говорит, причем громко и на любые темы. Если вам промолчали в ответ, то тишина потому и звенит, что переполнена коммуникативной информацией: почему молчишь? что случилось? дело во мне?! Личность молчуна, личность слушателя и контекст вместе создают целую вселенную предположений – квантовые чудеса, ей-богу! (В те времена было модно называть всё квантовым, потому я решил, что открыл квантовую лингвистику.)

К чему я это всё? Эти и другие размышления терзали меня, когда Новенькая ни с того ни с сего перестала разговаривать. Не только со мной, а вообще со всеми, но до окружающих мне дела не было. Она молчала, а я плодил квантовые миры предположений.

Долго пытался до нее дозвониться. Трубку-то она взяла, но в нее тоже молчала. Я представлял, как в безвоздушном пространстве безмолвия парит ее флегматичное лицо, похожее на восковую маску: макияж яркий, а жизни – ноль, словно она робот. Но даже будь Новенькая роботом, я уверен, она оказалась бы штучным экземпляром, экспериментальным, для которого нет инструкции, и никто на форумах не подскажет, на какую кнопку жать, чтобы ее перезагрузить. (При встрече я попробовал нажать на одну из "кнопок", но получил безмолвную пощечину.)

Я-то думал, что у нас все хорошо и впереди целое лето сладких встреч, а тут такое. Попытки расшифровать ее молчание привели к вышеописанным теоретическим изысканиям, но не к решению проблемы. Я был в шаге от того, чтобы рехнуться и посвятить жизнь изучению семиотики и содержимого девичьих голов в самом буквальном и кровавом смысле.

Вспомнив, как было весело в парке и на пруду, я решил вытащить Новенькую покататься на лодке. Я звонил ей, в монологе назначал время встречи, она меня динамила, я звонил снова, приходил к ее дому и орал под окном – то ли как рыцарь под башней принцессы, то ли как мартовский кот (хотя песни их, должно быть, одинаковы, просто на разных языках).

Спустилась.

Я схватил ее за руку, чтобы не убежала.

– Привет!

Смотрит на меня, молчит, не улыбается. Одета во все черное, джинсы облепили тонкие ноги, ревниво скрывая алебастрово-белую кожу (от меня?!) Единственный цветной аксессуар – лисий хвост на поясе, но не рыжий, а сине-зеленого оттенка. Рядом с ним бряцают обереги и тактическая ручка для самообороны – тоже своего рода оберег от дурного глаза, которым легко этот самый глаз вышибить. Лицо не белое, а бледное: освобожденные от косметики веснушки в удивлении дышат воздухом. Волосы как всегда прекрасны, блестят и благоухают – депрессия депрессией, а мытье головы по расписанию.

– Я думаю, у тебя молчанка, – сказал я с интонацией доктора Хауса.

Мелькнула улыбка – тусклая, словно луч фонарика, из которого достали севшие батарейки, пожевали и вставили обратно. Тоже результат, но без перспектив.

Мы шли к пруду, я натужно размышлял. Тревога, волнение, обида и злость давно во мне перегорели – осталось лишь намерение развязать этот узел. Нутром я чувствовал, что за выполнение столь трудного квеста награда будет соответствующая!

Молчание умножает значимость не только последующего слова, но и предшествующего. Я пытался вспомнить, что же произнесла Новенькая, прежде чем превратиться в скучную куклу. Куда там! В прежние дни мы болтали наперебой, да и после встречи диалоги частенько продолжались у меня в голове. Весь этот поток обрубился внезапно, без предупреждения, и отыскать в памяти последнюю фразу было невозможно. Точно не было ссоры или судьбоносного признания, такое я бы запомнил и провел бы соответствующие параллели.

По дороге зашли в магаз. Новенькая участия в выборе не принимала (и даже не порывалась ничего украсть), поэтому я сметал с прилавков все подряд, склоняясь, впрочем, к собственным предпочтениям. Взял рахат-лукум, булки, сосиски, сыр, газировку, сок, соленую соломку, крекеры, жевательный зефир, шоколад и прочую снедь для пикника.

Наш парк ненавязчиво переходит в лес, и я держал в рукаве возможность устроить за городом пикник – в тех местах, где растут дикие деревья на холмах, из земли торчат бетонные руины Советского Союза, доносятся звуки поездов и открывается вид на отбившиеся от города многоэтажки. Будем любоваться природно-урбанистическим пейзажем, поглощать вкусную жраку и болтать на самые разные темы, то поднимаясь к небесной трансцендентности, то опускаясь в пучины хлюпающей пошлости, словно плывущий морской змей. Вот только Новенькая молчит! Как в лечении молчанки поможет лодочная прогулка, я не знал. Я вообще много чего не знал и действовал методом тыка.

Арендовали весельную лодку на два часа. Кассирша взяла в залог мой паспорт, на причал неторопливо вышел мясистый мужик с грудной клеткой как у Халка – вот что спортивная гребя делает с человеком.

– Вода не любит спешки, – предупредил он, придерживая лодку, пока мы грузились на борт.

Он бросил на нос лодки два оранжевых жилета (их никто никогда не надевал).

– Купаться с лодки нельзя, а то перевернетесь. Причаливать можно только там, где отплыли, то есть здесь. Приятной прогулки.

Лодка покачивалась на волнах, я греб подальше от берега и городского шума. Цивилизация, рычащая поршнями и стучащая по школьной доске указкой, растворилась в воде, ветре и бесконечном небе – мы вошли в царство стихий. Я снял футболку и повязал на голове. Может, Новенькая сделает то же самое?..

Нет. Она молчала и смотрела на волны так, словно пруд состоял из ее слез.

– Швепса хочешь? – спросил я, откручивая крышку.

Сделал несколько сладко-горьких глотков, протянул ей. Она взяла бутылку, пригубила и вернула обратно. Я б назвал ее овощем, не будь она тем еще фруктом!