Манрикетта повернулась и влетела кому-то в объятья. Она увидела перед собой серый мундир, посмотрела, кому он принадлежал и…

– Папа!

Манрикетта обняла отца.

– Ты вернулся! Вернулся! Какой чудесный день!

Отец – могучий мужчина, от которого всегда пахло курительной смесью, резким одеколоном и силой, усмехнулся и произнёс:

– Как ты узнала, что я здесь, Рика? Я хотел сделать сюрприз.

– Не знаю. Случайно вышло. – Манрикетта улыбнулась. – Вообще-то я от бабушки бежала.

Джованни Мурцатто рассмеялся и сказал:

– Ну, ты уж потерпи её ещё несколько лет, ладно?

Он опустился на колено, чтобы посмотреть дочке в глаза, взял за плечи и прошептал:

– Скажу по секрету, только между нами, девочками. – Он подмигнул Манрикетте. – Я в армию пошёл не потому, что традиция, а тоже – от неё бы убежать.

Манрикетте оставалось только глазами хлопать.

– А это у тебя что? – Отец оглядел обложку книги, которую Манрикетта сжимала в руках. – Тебе не рано такое читать?

– Нет!

Отец поднялся, отряхнул штаны, а другой рукой взъерошил Манрикетте волосы, вызвав возглас:

– Эй!

Джованни снова прижал к себе дочку, несмотря на её недовольную физиономию, и сказал:

– Пойдём в дом. Хочу увидеть твою маму, брата.

Телохранители отца опередили его, а Манрикетта шла с папой за руку, разглядывая военную форму солдат сил планетарной обороны.

На головах чёрные фуражки, мундиры серые с серебристыми эполетами, на поясах закреплены кобуры, брюки опять же серые опять же с серебристыми лампасами, сапоги чёрные, начищенные до такой степени, что можно разглядеть собственное отражение.

Спустя мгновение и целую жизнь чёрные фуражки стали выше, а вдоль канта протянулось изображение множества снежинок. Строгие мундиры превратились в доломаны с серебряными шнурами, брюки – в белоснежные рейтузы, а Манрикетта из десятилетней девочки – в девушку, чья красота ослепляла. Таким не место в армии, скорее – на подиуме, но…

Военная служба в Доме Мурцатто – традиция.

– Нельзя всё время побеждать. Глупо надеяться, что противник будет нам подыгрывать.

Эти слова произнёс крупный мужчина с генеральскими погонами. Доломан наброшен наполовину, правая рука зафиксирована в бандаже, рубаха перепачкана кровью.

– Но не стоит отчаиваться, – продолжал генерал. – Да, наши братья и сёстры пали, но без поражений не было бы развития. Без поражений наш разум бы закостенел, мы бы сгинули в бездействии и унынии.

Он подошёл к боевому коню и, несмотря на немое возражение телохранителей и неприятную рану, взлетел в седло. Зубастый плотоядный конь с планеты Криг встал на дыбы, почувствовав кровожадное настроение всадника.

– Так давайте же воздадим противнику сторицей! – воскликнул генерал. – Да, разок у них получилось, но Лиге ещё долгие годы развивать военную науку, тогда как Смолланским Страдиотам нет и не будет равных в поле. Вперёд, мои славные воины! К победе!

– За Вьюгу и Императора! – отозвались солдаты.

– За Вьюгу и Императора! – кричала и Мурцатто.

Да, генерал Густаво Ди Адольфо по прозвищу Вьюга умел завести толпу. Казалось бы, враги только-только подловили полк Смолланских Страдиотов на переправе, обстреляли их, но кавалеристы уже готовы были дать сдачи. Раненые и контуженные, но главное – жаждущие отмщения, они рвались в бой.

Несмотря на обрушение Фрибуржского моста после бомбардировки, генерал считал это сражение очень важным. Нельзя было позволить Лиге Шестерни перехватить инициативу и высадиться на другом берегу Кляйне. Не ровен час, как весь правый фланг войск Священной Унии окажется под ударом. Поэтому Генерал Вьюга повёл на битву даже небоевые части Страдиотов, где и служила Манрикетта Мурцатто в качестве квартирмейстера.

Кавалерия выдвинулась из лагеря, разбитого на руинах некогда большого села. Война в этих местах шла уже давно, а поэтому куда ни посмотри – везде увидишь её следы.

На холме неподалёку призрак мельницы. Крылья валялись на земле, само здание не раз тронуто пламенем: дерево закоптившиеся, в стенах прожжённые прорехи.

Неподалёку виднелось зернохранилище с сорванной крышей. Если там что-то и осталось после долгих лет голода и мора, то уже окончательно сгнило и не годилось даже для того, чтобы прокормить скот, выбеленные кости которого отчётливо выделялись на блеклой земле вымерших пастбищ.