Она раскрыла синие глаза, огромные и испуганные. Лицо ее было бледно и безжизненно, будто из нее выкачали всю кровь.

— Завтра я стану его женой, — прошептали ее губы, — навсегда.

Генри сжал ее руку в своей, почувствовав, насколько она холодна. Сердце его билось где-то в горле. Ужас, что читался в глазах Элли, передался и ему.

— Ты боишься его? — прошептал он, стараясь говорить спокойно, чтобы еще больше не пугать ее.

Она приподнялась на подушках и села, закрыв лицо руками.

— Я… — она всхлипнула, — я должна! Я отдана ему. За эту землю. Отцом, которого я никогда не видела! Он… даже не дождался меня, умер, и я так и не узнала, каково его лицо! Доброе оно, злое, может быть, он носил усы… Тетя, с которой я жила, и в честь которой мне дали имя, говорила, что он очень умный.

Элли заплакала, и Генри сел рядом с ней на ложе, обняв ее за плечи. Он чувствовал ее дрожь и ее отчаяние, сам тоже начиная дрожать.

— Мы жили в страхе, — продолжала Элли быстрым шопотом, — всегда боялись людей Аль-Медема. Всегда. И однажды они пришли, убили всех, а дом сожгли. Нук приказал мне бежать к морю, я не знала, где море, я ушла из Лондона и долго бродила, не зная, где я, что мне делать… Я шла и шла, и дороге не было конца. Иногда добрые люди помогали мне. Подвозили, давали хлеб. Нук всегда был со мной. Он говорил голосом в моей голове, приказывал, утешал. Он обещал, что однажды за мной придет корабль и увезет меня к отцу. Я так ждала! Я нашла море, и я каждый день ходила посмотреть, не пришел ли корабль! А он все не приходил…

Синие глаза смотрели на Генри, как синие бурные озера. Элли прижалась к нему, будто боялась, что он уйдет и оставит ее одну.

— «Ты ждешь и ждешь, но ведь корабль не может найти тебя, пока ты не укажешь ему путь!»- однажды сказал мне Нук. Я тогда впервые видела его во сне. Он сказал, что мне слишком хорошо в приемной семье, и что я не хочу отправиться к отцу. Но это была неправда! Отправиться к отцу, единственному родному мне человеку, было моим самым страстным желанием! Я не знала, что делать, — она помолчала, потом провела рукой по щеке Генри, вызвав во всем его теле трепет, — и тогда я надела ожерелье, чтобы доказать, как я хочу к отцу. Дальше я уже понимала, что меня ведет Нук, что нужно только плыть по течению и он сделает все за меня. Я бросила монеты в море, чтобы по велению Нука указать кораблю, где меня искать.

Она откинулась на подушки, но слезы продолжали течь у нее из глаз.

— Я очень хотела видеть отца. Я надеялась, что прежде, чем отдать меня на растерзание Змею, он сам явится, чтобы приветствовать меня! Я так этого ждала! У меня… у меня ведь никого нет. Нук отобрал у меня всех. Тетю Элис, няню, отца… тебя.

Генри вздрогнул. Сердце его сжалось, и к глазам подступили слезы. Казалось, он сам переживал все, что пережила Элли за ее недолгую жизнь.

— Почему ты боишься Нука? — спросил он, — ведь ты так хорошо знаешь его.

Она судорожно вздохнула. Руки ее дрожали, когда она вытирала слезы с лица. Наконец, немного собравшись с духом, она заговорила:

— Он… холодный. Без чувств, без эмоций. Очень правильный и лживый одновременно. Никогда не понятно, что он делает всерьез. Никогда не понятно, что он задумал. Я… я не могу так. Я не могу стать женой истукана, ожившей статуи, будто… Будто статую Гермеса из Греции вдруг оживили и предлагают мне в мужья…

Генри лег рядом. Элли дрожала, словно лежала не в теплой постели, а стояла на холодном ветру. Глаза ее казались безумными и были похожи сейчас на глаза Нука, будто его холод и его усталость вдруг передались и ей.

Повисло молчание. Элли закрыла глаза, и, казалось, уснула, так тихо было ее дыхание. Генри положил руку ей на живот, обнимая ее, легко, чтобы не разбудить. Исхудавшая и хрупкая, как тонкая лилия, она казалась неземной, казалось, все земное уже ушло из нее, готовя к другой миссии.

— Элли…

Она тут же распахнула глаза.

— Элли… — Генри внимательно смотрел на нее, — тогда, на берегу, ты сказала мне, что избрала бы меня, если бы не Нук.

Элли вдруг улыбнулась. Ярко, заразительно, так, как умела она одна, той улыбкой, от которой когда-то Генри сходил с ума, будто лучик солнца коснулся ее лица. Он и сейчас сошел с ума, согретый ее улыбкой. Сердце билось так, что, казалось, выскочит из груди.

— Я люблю тебя, — сказала она просто, — но я не могу нарушить обещаний. Впрочем, как и ты.

Он ткнулся лицом в подушку, вдыхая аромат волос Элли. Рука его задрожала, и он провел ею по тонкому стану девушки. Элли не оттолкнула его руку. Она лежала не шевелясь, тоже принимая самое главное в своей жизни решение.

— Я люблю тебя, — прошептал он, — только тебя, и готов за тебя отдать жизнь.

Глаза их встретились. Щеки Элли порозовели. Казалось, он одними этими словами вернул ее в мир живых. Губы ее дрогнули, и он резко притянул ее к себе, прижавшись губами к ее мягким губам.

— Тронешь Элли, убью самым жестоким образом… — прозвучало у него в голове.

Нук предупреждал его. Предупреждал еще много дней назад. Генри крепче прижал к себе Элли, лаская ее грудь, и шепча самые нежные слова любви, которые мог изобрести.

— Элли — моя, — снова раздался в голове голос Нука.

— Заткнись! — Генри на секунду оторвался от ее губ, и глянул в темноту, — просто заткнись! Я тебе ее не отдам!

…

Было очень темно. Анджела очнулась, вспомнив вчерашний день. Грудь ее вздымалась, когда она думала о том, как прекрасен был Нук с огненным хлыстом в руке. Какая мощь была во всей его фигуре, казавшейся хрупкой и юркой, но такой сильной. Анджела сжала руки. Глаза его, когда он улыбнулся ей, провожая в эту комнату, казалось, ласкали ее.