Но все пошло не по плану. Из-за меня. Той, что оставила женщину одну, вынудила ее делать мою работу. Сейчас, вспоминая почти окончившееся лето, я не могла не думать о том, что недостаточно много помогала бабуле, мало уделяла ей времени. Погрязнув в своих чувствах, не заметила, как самый родной в мире человек чахнет на глазах и медленно тянется к земле.

«Она умирает из-за меня!», – мысль съедала меня живьем, разъедала изнутри кислотой, душила.

Так прошел сентябрь. В смятениях и боли. Она почти не приходила в себя, когда я омывала ее теплой водой, с любимым ею ароматом лаванды. Не открывала глаза, когда я кормила ее разваренной в кашу едой. Устало вздыхала, когда мне приходилось менять женщине утки, крутить на постели, чтобы не осталось пролежней.

Это был ад… Жуткий и беспощадный. Ад, в который я своими руками погрузила самую лучшую и невинную женщину во Вселенной. Ад, который я заслужила, но не Она…

– …Я съездил, договорился в вузе, у тебя не будет проблем, – Семен приходил постоянно, но я почти никогда не слышала его голоса. Мои собственные, жуткие, осуждающие мысли кричали чертовски громко. – В любой момент ты можешь?

С губ сорвался нервный истерический смех, впервые с начала трагедии я взглянула в лицо Семену:

– Серьезно? Ты думаешь, меня это хоть сколечко волнует?

Он растерялся. Кто знает, что такого мужчина увидел в моем лице, но глаза его стали вдруг не просто печальными, а переполненными тревогой. Против воли он крепко сжал мои щеки ладонями, не давая ни уйти, ни отвернуться:

– Должно волновать. Ведь рано или поздно это закончится, и тебе придется возвращаться в реальный мир. А ты, кажется, погружаешься все глубже и глубже в себя…

– «Это закончится?!» Ты хочешь сказать: она скоро умрет? Желаешь смерти бабушке? – я опешила, ком застрял в горле. Отряхнувшись из последних сил, я неосознанно размахнулась и оставила на щеке Семена алый след. Он не шелохнулся, лишь прикрыл глаза и потер переносицу, будто смертельно устал. – Пошел вон. Понятно?!

– Я не это хотел сказать, Катюш… Ты же знаешь, я очень люблю бабушку Тосю. Просто… – сглотнув ком, он вдруг распахнул веки и стрельнул в меня черной дробью осуждения. Грозный голос рычал: – Ты никого к себе не подпускаешь почти уже месяц. Почему я не могу помочь? Разве можно самой поднимать тяжелую женщину? Да и не ешь ничего, уже видеть нечего. В тень превратилась! За что ты себя так наказываешь?

Отшагнув назад, я обняла себя руками, чтобы унять бесконечную дрожь:

– Уходи, Семен. Прошу тебя… Умоляю…

– Не надо все делать самой, – несмотря на мой тон, он вдруг заговорил нежно и вкрадчиво. – Ты не одна. Я с тобой. Позволь разделить все хлопоты… Ты не заслужила такого тяжелого испытания, Катюш.

– Семен, – мой шепот звучал пугающе истерично. Нагнувшись к мужчине, я затараторила: – Ты разве не понимаешь? Я во всем виновата! Я! Она умирает из-за меня, понимаешь? Не будь я эгоисткой, думающей только о своих нуждах, она бы жила еще много-много лет… Я должна была прийти сразу после речки домой, обещала ей… Но вместо этого развлекалась. Бросила ее одну… Который раз.

– Ей девяносто, Катерина, – стоял на своем Семен. Сейчас он больше напоминал строгого отца, чем заботливого парня. – Это больно, да. Но время беспощадно. И оно пришло.

– Нет… – зажав уши руками, я не хотела слышать его оправданий, они были бессмысленные. Я сама себя не прощала. – Вина только на мне. И я сделаю все, что потребуется. Все, что бабушка захочет!

***

В то утро двадцать шестого сентября я задремала не на кушетке у постели бабушки, как обычно, а на деревянном полу, нежно прижавшись щекой к холодной костлявой ладони. Вспоминала, как прикосновение этой ладони когда-то будило меня в садик, школу… Солнце ударило по лицу резкими утренними лучами, когда вдруг что-то нежно щекотнуло кожу головы.

Я резко испуганно подорвалась. Дезориентированный, сонный взгляд не сразу осознал, что происходящее – реальность. Бабушка, поглаживающая мои волосы, лежала в полном сознании и весело улыбалось. Ее взгляд был удивительно ясным и осознанным, будто месяц позади мне лишь приснился.

– Катерина, – грозно, в своей любимой манере, протянула она, – ты чего рыдаешь? Не померла ж еще, в сознании…

А я не могла остановиться. Слезы пережитой боли, накопленного отчаянья и чувства вины изливались нескончаемым градом. Я глядела на нее и не могла наглядеться. Целовала и не могла нацеловаться. Обнимала и не могла наобниматься.

– Хватит, задушишь, – мягко выпутавшись из объятий, она указала на кухню. – Пойди-ка лучше чай нам завари. Тот, что с малиной неделю назад приносила… Мне понравился.

– Ты все помнишь? – от счастья, что ад позади, сердце трепетало, а улыбка никак не могла сойти с губ. – Порой казалось, что мы так далеко друг от друга… И тебя уже нет рядом.

– А как же? Слышала и буду слышать. Я всегда рядом, что бы ни случилось, – она слабо подмигнула и тут же закашлялась, выдавая свое немощное состояние. – Иди, дочка, иди… Поговорить надо. Дело важное… Время пришло.