Посол кивнул.

— Принято. Значит, нам необходимо помочь превратить усталость в структуру.

— В обмен на?

— В обмен на стабильность. Для вас. Для региона. Для Франции.

— В этом порядке?

— В дипломатии порядок важен меньше, чем результат.

Он разложил бумаги.

— Предлагаем: Временное соглашение о гражданской администрации. Международную наблюдательную миссию. Подготовку выборов в течение шести месяцев. Защиту иностранных инвестиций в горнодобывающий и телекоммуникационный сектор. Гарантии от преследования бывших чиновников, кроме доказанных случаев тяжёлых преступлений. Французская финансовая линия в экстренном режиме на сумму, эквивалентную 40 миллионам евро.

Он смотрел на лица. Ожидал реакции.

Серафина молчала. Она читала слова как диагноз. Каждый пункт — симптом болезни, от которой пациент ещё не очнулся, а ему уже предлагают реабилитацию.

— И что вы хотите взамен? — спросил Люк.

— Признание. Ответственность. Кооперацию.

— Признание чего?

— Что вы — сторона, с которой можно говорить.

— Мы говорим. Значит, вы признали.

Посол не улыбнулся. Он знал: тут не торгуются — тут проверяют друг друга на выдержку.

— Франция не хочет управлять, — продолжил он. — Она хочет помочь. Но она не будет ждать вечно. За вами наблюдают — не только мы.

— Вы говорите об Англии?

— Я говорю о тем, кто не предложит выборов, а предложит — оружие.

Пауза.

— И кто будет гарантом нашей безопасности в момент выборов? — спросила Серафина, холодно.

— Франция готова предоставить инструкторов, наблюдателей, часть контингента по линии ЕС.

— Контингент? На нашей земле?

— Только при вашем согласии. По запросу. С ограниченным мандатом.

— У кого мандат на тех, кто убивал на наших улицах с аппаратурой англичан?

Посол перевёл взгляд на неё. Долго. Не как мужчина на женщину. Как система на пострадавшую. С пониманием и усталостью.

— Справедливость должна быть процедурной. Иначе это — вторая революция.

— А может, это просто честность? — тихо заметил Гатти сзади. Первый раз за всё время.

Посол не ответил. Он свернул бумаги.

— Вы не обязаны отвечать сейчас, — сказал он. — Я здесь на три дня. Потом отчёт. Потом — рекомендации.

— В Париже?

— И не только.

Когда он вышел, в комнате повисло не молчание, а давление.

— Они пришли, — сказала Серафина. — С ключами. Только от своих дверей.

— А мы — с телами, — ответил Люк. — И без замков.

Он подошёл к окну.

— Значит, либо мы строим дом. Либо снова — баррикаду.

Поздний вечер. Воздух над городом снова напоминал о пепле — не запахом, а его отсутствием. Как будто всё выгорело, и теперь дышишь не дымом, а тенью от него. Отец Антонио Гатти и Люк Дюпон сидели на ступенях перед зданием старого архива. Перед ними — площадь, по которой днём ходили дипломаты, а ночью — возвращались настоящие хозяева улиц: женщины с корзинами, раненые, молчащие подростки, у которых руки помнили автомат, но глаза — уже нет.

— Он говорит правильно, — начал Гатти. — И говорит спокойно. У него слова на вылет отточены. Даже паузы у него дипломированные.

— Он говорит, чтобы мы перестали думать, — ответил Люк. — Чтобы начали соглашаться. Сами. Добровольно. Гладко.

— Это язык выживших. Им всегда кажется, что договор — лучше последнего выстрела.

— Но договор всегда пишется на бумаге, а кровь — на земле. Бумагу читают. Кровь забывают.

— Ты знал, что они придут? — спросил Гатти.

— Знал, — кивнул Люк. — Они ждали, пока всё будет сделано. Пока грязь осядет. Пока мы станем уставшими. Тогда они заходят. С папками.

— А ты?

— Я — не уставший. Я — не законченный.

— Они тебя боятся?

— Нет. Я им не мешаю. Пока.

Отец Гатти опустил взгляд. Его пальцы перебирали чётки. Молча. Без молитвы. Чётки были деревянные. Треснувшие. Он ими не вымаливал, он ими помнил.

— Знаешь, что страшнее всего? — произнёс он наконец.

— Что?

— Что мы начнём говорить их словами. Повторять их фразы. Про «восстановление», про «переход», про «мягкую интеграцию». И не заметим, как нас снова делают объектом. Не субъектом.

— Я не позволю, — сказал Люк. — Пока я помню улицы по именам, а не по участкам.

— А если тебя завтра заменят?

— Тогда у них останется кресло. А у нас — город.

В темноте над площадью снова зашевелились фигуры. Без звука. Без запроса. Люди приносили мусор к зданию суда — не чтобы сжечь. Чтобы разгребать. Сами. Без приказа. Без отчёта.

— Видишь? — сказал Гатти. — Пока они делают это без охраны, без структуры — мы ещё свободны.

— А когда придут и скажут, что теперь надо согласовывать с префектом?..