Когда начался список претендентов, звучали имена осторожно.

— Туама?

— Старый. Не пойдёт. И не надо.

— Кобина?

— Слишком ассоциирован.

— А Жоэль?

Молчание. Жоэль поднял глаза.

— Я не подавал кандидатуру.

— Но ты единственный, кого слушают в деревне и в столице, — сказал один из старых администраторов. — И ты не запятнан.

— Пока, — тихо ответил он.

— Тебе верят. Даже если ты сам ещё не решил, веришь ли себе.

В комнате повисло напряжение. Никто не хлопал. Никто не возражал. Это не было выдвижением. Это было признание возможности. Жоэль смотрел в стол.

— Я не обещаю. Но я не откажусь, если меня попросят — не вы, а они, — и он указал на окно, за которым шумела толпа.

Позже, когда заседание закончилось, отец Гатти записал: «Вот как рождаются новые лидеры. Не на фоне гимнов. Не из-за выборов. А когда человек, от которого ничего не требуют — соглашается слушать. А это — уже почти политика.»

Суд проходил не в зале. Он проходил в памяти города, которая ещё не успела стечь с кровью.

Помещение — бывший актовый зал Политехнического института. Три ряда скамеек, ржавые прожекторы, надпись «Служим знаниям» над аркой. Теперь — тут судили тех, кто служил только приказу, не спрашивая.

В центре зала — стеклянная клетка. Не из защиты - из демонстрации. Чтобы все могли видеть: они — не исчезли. Они сидят. Дышат. Живы. Там были четверо. Трое — бывшие командиры армейских соединений генерала: полковник Мано Нкенга — Восточный фронт; майор Атумба Гори — операции в аграрной зоне юга; подполковник Симон Думе — управление “Феникс”. Четвёртый — Хьюго Митчелл, один из выживших "Головорезов", британец, по акценту — Бирмингем, по глазам — пустота. Остальные "головорезы" были мертвы. Он — остался. Один. И не понимал, зачем.

Суд был открыт. Без занавеса. Без наушников. Говорили на трёх языках: французском, санго и порой — просто глазами. Скамья обвинителей — члены Временного правительства. Защита — допущена. Встал отец Антонио Гатти. Без иллюзий, но — с правом.

— Я не здесь, чтобы оправдать, — сказал он. — Я здесь, чтобы напомнить: убийство, даже законное, остаётся убийством. Эти люди, — он указал на стекло, — несут вину. Не вину за мысль. Вину за действие. Но если мы их убьём — мы не победим. Мы повторим. А значит, мы снова начнём войну. Просто — с другим флагом.

В зале была тишина.

Прокуратура, представленная военным юристом Нгоэма, зачитал цифры:

— 512 тел только по Восточному фронту. 309 — при штурме аграрной зоны. 263 — казнены при отступлении от рынка. "Головорезы" — доказанные казни 224 гражданских. Видео. Показания. Мы не требуем мести, — сказал прокурор. — Мы требуем границы.

Вечером, после перерыва, собралась закрытая комиссия. Обсуждали, что делать.

— Пожизненное, — сказал один. — Будет гуманно.

— Обменяем позже, — добавил другой. — Как жест.

— Мы не дикари, — сказал третий. — Мы не повторим.

Все повернулись к Люку. Он молчал. Долго. Потом — встал.

— Если мы не накажем их — улицы сделают это за нас. И уже без суда. Мы говорим, что мы — новое правительство. Тогда дайте новый суд. Не с криками. Не с пулями. Но — с приговором.

Он посмотрел на Гатти.

— Простить — право Бога. Но право памяти — за живыми.

Через два часа суд вернулся. Голос — дрожал. Но не от страха. От ясности.

— Все четверо признаны виновными. Приговор: смертная казнь. Через расстрел. Исполнение — после трёх дней. Без камер. Без толпы. По закону.

Никто не хлопал. Никто не радовался. Но и никто не спорил.

Суд закончился, и город не взорвался. Он — выдохнул. Без фанфар, без протестов, без парадов. Люди восприняли приговор как то, что должно было случиться — не как триумф, а как точка отсчёта.

На третий день после суда на стенах начали появляться афиши. Временное правительство создало Техническую избирательную комиссию, под руководством нейтрального администратора. Люди называли его «человек без имени», потому что он нигде не выступал. Но списки составлялись. Постепенно. Глупо. Но — впервые по-честному. Урны привезли с северной границы. Пластиковые, из бывших ящиков для муки. Их устанавливали на школьных дворах, в зданиях бывших банков, на рынках. В каждой — человек с тетрадью. Не офицер. Не чиновник. Просто свидетель.

— Я могу голосовать? — спросила женщина у Серафины. — У меня нет бумаги.

— У тебя есть имя? — спросила Серафина.

— Есть.

— Тогда этого хватит. Мы строим страну, где имя важнее документа.

Жоэль не говорил, будет ли баллотироваться. Но люди уже писали его имя на стенах.

(ГРИФ: «Конфиденциально. Только для внутреннего пользования»)

Досье № 3879-FS/FR-AFRIQ-6

Дата: 9 ноября

От: Посольство Франции во Флёр-дю-Солей

Кому: МИД Франции / Канцелярия Президента / Спецкомиссия по транзитным режимам