Шрифт:
Монстр идет к водительскому, его брат разворачивается, стоя вполоборота и глядя на него.
А затем я кричу, когда в руках Тошки неожиданно появляется пистолет, и звучит выстрел…
69
— Нет, ну какой говнюк! — громила раздраженно ведет шеей, периодически притрагиваясь к пластырю. Широченные обнаженные плечи, сейчас полностью закрывающие мне обзор на лобовое стекло и дорогу, напряжены, выражение небритой страшенной физиономии — жуткое. Я даже начинаю понимать Тошку…
В такого надо стрелять сразу с целью убить. Потому что раненый, он опасней подбитого медведя. Тот просто зверь безумный, а этот… зверь разумный.
Тошка это, наверно, отлично на своей шкуре прочувствовал.
И так ему и надо, гаденышу.
— А нехрен подставляться, — у водителя, в отличие от жуткого братишки, выражение лица совершенно не поменялось. Все такое же невозмутимо-ледяное.
Он даже когда Тошку ломал, особо не менялся.
Может, только в глазах что-то мелькало… Невероятно безумное. Но я такие вещи предпочитаю забывать. Чтоб во сне, не дай бог, не увидеть. Кошмары же сто процентов обеспечены.
— Завали, — раздражается еще больше громила, — заебал своими нравоучениями.
— Если бы не заебывал, хуй бы мы сейчас говорили, — все так же спокойно парирует его брат, — это в который раз уже?
— Посчитать хочешь? — опасно ласково спрашивает громила и поворачивается к водителю. Медленно. Всем корпусом. Реально, как медведь.
Я не попадаю под стрелу его взгляда, но от этого вообще не легче.
Сжимаюсь на сиденье, пытаясь слиться с кожаной обшивкой. Боже, страх какой! А если они сейчас убивать друг друга примутся?
Надо же, а я думала, что закалена моими любовниками! И могу спокойно наблюдать перепалку двух вполне себе отбитых на голову мужиков! А, оказывается, мои-то еще очень даже адекватные! Пусики и няшки!
О-о-о… Заберите меня отсюда! Верните меня моим мужчинам! Я хочу наблюдать за их веселыми пикировками и боданиями, а не за вот этим вот жутким кошмаром!
— Не при детях, — лениво отвечает водитель, и громила, наконец-то, вспоминает, что я тоже тут присутствую.
Поворачивается ко мне, оглядывает с ног до головы, заставив сжаться еще сильнее, кривит страшную физиономию в жутком оскале:
— Василиса, как ты?
Голос, больше похожий на звериный рык, не дает сразу возможности осознать смысл вопроса.
До меня только через пару секунд доходит, что слова обозначают заботу, а оскал этот дикий, оказывается, попытка в улыбку.
О-ч-чень неудачная!
Интересно, ему кто-нибудь говорил, что улыбаться не нужно? Были такие смертники? А если были, то где они сейчас, интересно? Хотя, нет. Не интересно.
— М-м-м… Нормально… — хриплю я, — я бы хотела… Позвонить… Тем, кто вас… Послал.
— А почему ты уверена, что нас кто-то послал? — чуть подняв бровь, уточняет громила.
— Потому что вы знаете мое имя… — вздыхаю я. — Пожалуйста, сами наберите им. Они, наверно, волнуются…
— Им? — громила переглядывается с водителем, а затем достает телефон, снова чуть морщась от того, что неловко повернулся, и свежее ранение, наверняка, беспокоит, звонит.
Я напряженно наблюдаю за этим, затем сталкиваюсь в зеркале заднего вида с ледяным взглядом водителя, ежусь.
Ужас какой.
Перед глазами снова картина того, что произошло только что, буквально десять минут назад.
Тошка, жутко скалясь, стреляет практически в упор в здоровяка. Я непроизвольно вскрикиваю и закрываю лицо руками. А, когда снова смотрю, то даже кричать не могу, настолько страшно и внезапно все происходит.
Громила, жутко матерясь, держится за шею, из-под его пальцев толчками выплескивается кровь.
А водитель, который вот только что находился возле моей двери, уже рядом с Тошкой!
Тошка успевает перевести на него ствол, но больше ничего не успевает.
Ледяной мужик невероятно быстрый!
Он легко уходит от очередного выстрела, в одно движение перехватывает руку с пистолетом и бьет этим же пистолетом в лоб Тошке!
Тот падает, а водитель, коротко глянув на рычащего от ярости брата, присаживается на корточки рядом с пытающимся подняться на колени Тошкой и быстро, ловко… Ломает ему пальцы! На руке, державшей ствол!
Тошка снова валится на асфальт, орет, а водитель, не останавливаясь, как-то по-особенному дергает его за руку. Ту самую, на которой пальцы сломаны. И, не обращая внимания на вой, еще раз! И еще!