Какая я, все же, наивная дура. Не удивительно, что так влетела тогда, пять лет назад. Мое поведение, моя святая наивная уверенность в том, что вокруг все хорошие люди, и что, раз я никому не делала зла, не желала зла, то и мне тоже никто не может специально вредить, прямо провоцировали наказать!

— Потому что дура! — усмехается он, а захват чуть-чуть разжимается. Пальцы уже просто лежат на затылке, давя, но не причиняя боли. С содроганием ощущаю, как большой палец скользит вверх и вниз, словно лаская.

Мне жутко от этой ласки, не хочу ее.

Но в этот раз терплю.

— Я сделал большую ошибку тогда, Вася, — говорит он, жадно рассматривая мое зареванное лицо, — не надо было тебе позволять учиться. Я же не хотел! Но ты… Ты поперлась! И там эти уроды… Я им говорил, что ты — моя! А они… — он скрипит зубами, заново переживая события пятилетней давности. Выдыхает, пытаясь справиться с яростью. И продолжает, опять усмехаясь, в этот раз мстительно. — Ну, ничего… Они свое получили…

— Это ты все же? Да, Тош?

— Догадались, да? — кривится он, — сложили два и два, дебилы? Долго доходило до них! Потому что тупые, как пробки! Что ты в них нашла, вообще?

Он отпускает меня, падает обратно на сиденье, смотрит перед собой в лобовое.

А я, выдохнув с облегчением, аккуратно сдвигаюсь подальше, к двери. Не то, чтоб это поможет, если он опять захочет схватить, но все же… Чуть-чуть пространства между нами не помешает.

— Это я, да, — говорит он, и лицо такое мечтательное становится, довольное, — сначала психовал, да. Бесился. Особенно, когда ты меня нахуй послала.

— Я не…

— Послала, Вась, — перебивает он, — похерила все, что было между нами, все годы, что я вокруг тебя, как придурок, крутился. Восемнадцати твоих ждал, чтоб все красиво. Чтоб правильно. Уговаривал свалить от предков. Намекал по-всякому. А ты, блядь, святая простота! Нихуя не намекалась! Дура наивная! Вот они тебя и поймали, дуру! Сразу на два члена! Кто ж знал, что с тобой надо было вот так, жестко? Я же, дебил, любил тебя! И все тронуть боялся… Вдруг испугаешься? А они не боялись! Тупо забрали себе и все! Все!

Он снова злится, сжимает кулаки. И глаза горят безумным, больным огнем.

Я молчу, захваченная этой исповедью.

И понимаю, что больше никогда не увижу в этом больном человеке своего друга детства. Да и был ли он? Был ли тот мальчик, что давал мне покататься на самокате, что утешал, когда падала и разбивала коленки, что кормил вкусными конфетами, о которых дома я даже помыслить не могла? Может, это сбой матрицы какой-то? И я все придумала?

А в реальности он всегда вот таким был: хитрым, злобным, больным?

— Я долго думал… — продолжает он, — готовился. Потому что нихуя свое не отдам! Поняла?

Киваю. Поняла.

Тошке словно требуется мое невербальное подтверждение. Он выдыхает и продолжает, усмехаясь довольно:

— Компромат на них собирал… Потихоньку. Записей-то полно было. Чуть-чуть подшаманить… Понятно, что, если б проверка, экспертиза, то никакой критики это не выдержало бы. Но кто ее будет делать, эту проверку? Не ты же. Я планировал тебе показать эти записи. Потом. Искал момент. Надо было так, чтоб наверняка. А потом на меня вышли конкуренты папаши Лиса. Верней… Я косячнул, они поймали на горячем. Влез не туда, куда надо… Не важно. Главное, что, когда предложили за твоим любовничком следить, я прямо ушам не поверил! Есть все же бог на свете! Мне надо было только рассказывать, чего он делает, куда ходит, чем дышит. Там люди тоже ждали случай… И дождались. Эти придурки сами подставились! Да так феерично! Долбоебы. Одни долбоебы вокруг! Мне только сведения оставалось передать. И все. Дальше уже не моя печаль была. Я как раз к тебе ехал, чтоб записи показать… Этих уродов должны были закрыть надолго, папаша Лиса улетел бы за ними следом, там все играло, как я понял, схема была масштабная. А я планировал тебе показать, что твои любовники — те еще скоты, и на тебя спорили.

— Они не спорили… — говорю я твердо.

Тошка осекается и щурится на меня пару секунд. А затем кивает.

— Выяснили, да? Ну, окей. Не важно. Все равно скоты. Я тебе хотел рассказать еще по дороге домой, но потом решил подождать. Чтоб их сто процентов уже взяли, а ты вышла от родаков. А затем… Эта тема с святошей толстопузым. Так удачно все вышло! Родаки у тебя, конечно, те еще мрази. Если бы не я, че было бы? И где были твои ебари? Вот именно. Всегда тебя спасаю только я. Только. Я. А ты…

Он отворачивается, сжимает сильнее кулаки.

Я молчу.

Дышать боюсь, если честно.

— Ну, ничего, ничего… Все хорошо получилось. Хорошо…

Я вспоминаю свое тогдашнее состояние. И тоже сжимаю кулаки. Боже, как хочется его долбануть по лицу! Тварь! Я тогда умерла же! Реально умерла! А он… Он во всем этом виноват был! И в том, что мои парни пострадали! Незаслуженно! Боже… Убить его мало!

— Тоша… — слова даются мне с трудом, столько в горле злой ненависти, — а почему ты тогда потом не… Не воспользовался?