Мужчины методично жевали пищу, не обращая на меня внимания. Мать подняла суровый взгляд и тут же, словно нехотя, опустила глаза в тарелку. Анфиса, бледная и испуганная, дрожащей рукой корябала ложкой по тарелке. Близнецы как обычно тихо переговаривались между собой.

Так я и стояла столбом, вцепившись в младшего брата, пока мать не буркнула:

— Садись есть.

— Я не голодна, — тихо ответила я.

Во мне прокатилась волна облегчения. Пока что скандал откладывается.

Меня все еще мутило, да и вообще, хотелось упасть на кровать и уснуть. Так я устала. Внимательно посмотрев на меня, мать поднялась и подошла.

— Выглядишь бледной. Иди приляг.

Не рискуя возразить, я прошмыгнула в нашу с Анфисой комнату, улегшись на кровать. Отвернулась к стенке, пытаясь унять дрожь и тошноту. Я, и впрямь, чувствовала себя скверно.

— Ты не заболела? — спросила через пару часов Анфиса, когда я так и не появилась на кухне хотя бы за перекусом.

Ничего ей не ответив, я упрямо смотрела на стену. В глазах жгло.

— Я так понимаю, ты последовала моему совету, — мягко продолжила она.

Присев на кровать, она погладила меня по волосам.

— Ничего, все наладится.

Мне нечего было ей ответить. А рассказывать про Колчина совершенно не хотелось. Мне даже думать об этом не хотелось, не то, что говорить.

Так и не уснув, я дождалась, когда все в доме улягутся. Примерно в двенадцать ночи, я осторожно поднялась с кровати. Достала из тайника тоненькую стопку денег. Те, что я смогла заработать дополнительно у Саввы. В холщовую сумку сложила на дне деньги, носки и белье. Положила еще одно платье, самое приличное. Еще закинула туда же Дуняшины подарки — наклейки, блокноты. Все, что имело для меня значение.

С грустью взглянув на Анфису, я пошла к двери. Не решилась ее поцеловать, боялась, что разбужу. Так же не зашла и к Сеньке с близнецами.

Крадучись, словно воришка, я направилась к двери. Потянула на себя дверь и застыла удивленно. На ней изнутри висел тяжелый амбарный замок. Ключа от него у меня, конечно, не было.

— Далеко собралась? — раздался знакомый голос.

— Мам? — растерялась я, обернувшись.

В старом потрепанном кресле, в котором, бывало, сидел с газетой отец, сейчас прямая как палка сидела мать. Ее тонкий худощавый профиль был мягко подсвечен лунным светом, пробивавшемся в окошко.

Она замолчала, упрямо уставившись в окно, и я похолодела. Ведь не выпустит же. Закроет меня здесь до самой свадьбы. А потом…

Что будет дальше даже представлять не хотелось. Если бы не увиденное накануне, может, я бы и не бежала вот так. Я же пыталась смириться со своей участью. Подумала, что секс в жизни не самый важный аспект, что мы справимся с Колчиным и без этой части в своей жизни. Я же честно пыталась представить!

Сейчас я понимаю, что даже если бы не стала свидетелем жестокого и бессмысленного убийства им животного, я бы все равно сбежала. Я бы все равно не смогла. Это же средневековье какое-то. Я его не люблю.

— Мам, пожалуйста… — взмолилась я.

В горле встал болезненный комок, и голос мой сломался. На щеках я почувствовала горячие слезы.

— Я не могу так, мам. Пожалуйста… Я вчера такое видела… — вытерев ладонью слезы, я всхлипнула. — Он чудовище. Я не могу выйти за него. Он забил бедную овечку в своем дворе простым кнутом. Он замучил несчастное животное до смерти. Мне поэтому стало плохо, и я…

Я замолчала, осознав, что она, возможно, даже не слушает. От ее застывшей фигуры я не могла добиться никакой реакции.

— Я не выйду за него. Он меня ненавидит, я слышала… Я лучше сама на себя руки наложу, но ему не дамся, — зло прошептала.

Встав с кресла, она подошла ко мне и замахнула руку. Я знала, что будет хлесткая пощечина, но не пошевелилась. Удар обжег щеку. Она вырвала сумку из моих рук и высыпала содержимое на пол. Не обращая внимания на рассыпавшиеся вещи, я с вызовом смотрела на мать.

— Все равно не пойду. Хоть закрой, хоть сама заколоти. Не пойду. И я не девственница больше, я с мужчиной переспала. И я этому рада. А про Колчина ты и сама знаешь, что ничего он не может. Холодная сука ты, что меня в такую жизнь хочешь отправить.

Сказала и замерла.

Я никогда не смела даже голоса повышать на родную мать, не то, чтобы обзывать ее такими гадкими словами. Но сказанного не вернешь. Да и не хочу. Во мне бурлила ярость и обида, что родному человеку было абсолютно наплевать на меня. Я не могла ей этого простить, и поэтому в данный момент испытывала к ней презрение. Что она за мать такая…