– Ты, милая, куда это?
– на меня смотрела сморщенная бабушка.

Фуфайка и валенки на ней выглядят аккуратно. Лицо приветливое. Ничего плохого не чувствую. Вынесенный стул стоит на фанерке. На припеке уже пробивалась ранняя травка. Видно, что старушке скучно, и упускать шанс поговорить с новым человеком она не желает.

– В лес, бабушка, - улыбнулась я, - на пленэр.

– А я думаю, что за солдатик такой ладный? Кого там Вовка выгрузил? У тебя родственники здесь?

– Не, я с Варегова. Макаровой Тамары дочь.

– А, - старушка пожевала губами, вспоминая Макаровых, но неудачно, - рисовать что ли будешь?

– Да, хочу на церковь посмотреть. И на озеро.

– Лучше бы летом. И не одна. И совсем не дело удумала, - вдруг возмутилась она, - вон деревья рисуй или дом. Или обожди, попрошу проводить тебя.

– Разве возле озера кто-то ходит?

– Никто не ходит. А одной не след там быть. Всякое случается.

– Баба Нюра, что ты ее пугаешь?
– подошел водитель колхозного автобуса, - а к озеру и правда, нечего соваться.

– Почему?
– обернулась я к нему.

– Ну, аномалия, - вспомнил он ученое словечко, - вода там всегда холодная. Должно быть родники, а рыба не водится.

– Ученые приезжали яво мерять, - перехватила инициативу бабка Нюра, - после войны сразу. Так до дна и не достали.

– Ну уж, не достали, - ответил водитель Вова, - жидкое дно от ила, вот и показалось так. А вот отходы радиоактивные, говорят, скидывали. В пятидесятых еще. Я маленький был, сам не видел.

– Не видел он!
– возмущается бабуля, - а я вам расскажу, что там делалось, когда маленькая была. Жил у нас бездомный дурачок, Коля Мотыль. Мотылек Убогий, еще его звали. До революции дело было, да чуть позже.

– А тебе сколько же лет, баб Нюр?
– спросил Вова.

– Девяносто пять будет. Не перебивай. Так жил этот Мотылек бездомным, за еду и ночлег всем по хозяйству помогал. Ходил и все песни пел, такие грустные да жалостливые. А на зиму в приживалках зимовал, у тех, кто пустит. А народ пускал. Юродивого Бог посылает, за счастье почитали. Так вот он ходил на Богоявленское озеро купаться. Никто не мог. Такая студеная вода. А он постоянно ходил. Не боялся. И всем говорил, что там Царство Русалок. Он их всех знает, и они его знают. Ему можно купаться, а других утопят.

– И тонули?
– встрял водитель.

– Кто ж их знает? Если никто туда купаться не ходил? А главное, говорил Коля, что в тридцать три года женится он на самой красивой из русалок. Все только посмеивались. Что с дурачка взять? А в тридцать три свои года взял да и пропал в начале лета. Искали-искали. Думали, что утоп или медведи подрали. Панихиду справили, как по усопшему. Да и забывать стали. А к осени он опять появился, и не один, а с красавицей-девушкой. Ее раньше никто никогда не видел. Вот ее помню хорошо. Глаза у нее голубые-голубые, почти прозрачные и бездонные. А Мотылек в полном рассудке и умственном здравии, как-будто и не был никогда дурачком. Вот удивились все, - бабуля замолчала, что-то вспоминая.

– А дальше что с ними?
– спросила я.

– Обвенчали их в церкве. И куда-то они уехали, то ли ушли. Не сразу и хватились. Будто отошли по надобности какой, и вот-вот вернутся. Мол, так и надо. А как заговорили про них, так никто и не знает, куда да зачем. Но потом многие часто слышали над озером иногда грустные, а чаще добрые песни голосом Коли Мотыля, но никто не видел, откуда они звучат. И все, кто помогал ему раньше, у себя потом часто находили перед домом подарки - камни самоцветные, украшения разные, именно серебряные и обязательно (даже зимой) рядом венок лежал, как у русалок на головах бывает.

– Ну ты наговоришь, - водитель подернул плечами, - хоть на болото за клюквой не ходи.

– Так зла не делают, - поджала старушка губы, - а к озеру соваться не след. Издалека разве глянуть.

– Я все же схожу, пока день ясный, - переминаюсь я.

– Смотри, я в Большое Село поеду вечером около пяти. Могу до большака захватить. А там автобуса дождешься, - предложил водитель.

– Спасибо, постараюсь успеть. Но если не приду, не ждите.

Почти сразу за деревней началась окраина болота. Обычный смешанный лес: елки, березы, осины. Я замерла и прислушалась. Все вокруг наполнено весной. Тонкие переклички птиц, шорох белок, стрекот сорок. Среди остатков снега красные пятна первых грибов. Саркосцифа. Кусаю кусочек и впитываю грибной вкус. Много сырыми есть вредно. Сажусь между корней огромной ели. Появилось чувство места. Как в своей квартире. Идет плавное слияние с лесом. Амулет чуть «вздрагивает» - редкая едва уловимая вибрация. Поднимаюсь и иду вперед. Прибрежная полоса леса сменилась небольшими соснами. Мох пружинит под ногами.

Это по карте недалеко. А на болоте через двести метров по колено черпанула жидкой грязи. Пришлось выливать и менять носки. Ножом срубила палку. На прогалинах клюква. Листики брусники. Постоянно останавливаюсь и прислушиваюсь к себе и драконьей чешуйке. Таким темпом к обеду не дойду.

Мимо озера я промахнулась. Сначала увидала верхушку колокольни без креста. Церковь совсем разорена: черные провалы окон, голые стены с ободранными фресками, крестов нет. Но есть рядом маленькое кладбище. Рядом со старинными надгробьями есть свежие могилы. Местные деревенские. Дорога тракторная, но вполне доступная для уазика.