Будем как солнце!
вернуться

Бальмонт Константин Дмитриевич
Шрифт:

Золотая рыбка

В замке был веселый бал, Музыканты пели. Ветерок в саду качал Легкие качели. В замке, в сладостном бреду, Пела, пела скрипка. А в саду была в пруду Золотая рыбка. И кружились под Луной, Точно вырезные, Опьяненные весной, Бабочки ночные. Пруд качал в себе звезду, Гнулись травы гибко. И мелькала там в пруду Золотая рыбка. Хоть не видели ее Музыканты бала, Но от рыбки, от нее, Музыка звучала. Чуть настанет тишина, Золотая рыбка Промелькнет, и вновь видна Меж гостей улыбка. Снова скрипка зазвучит, Песня раздается. И в сердцах любовь журчит, И весна смеется. Взор ко взору шепчет: «Жду!» Так светло и зыбко. Оттого, что там в пруду – Золотая рыбка.

Старый дом

Прерывистые строки

В старинном доме есть высокий зал, Ночью в нем слышатся тихие шаги, В полночь оживает в нем глубина зеркал – И из них выходят друзья и враги. Бойтесь безмолвных людей, Бойтесь старых домов, Страшитесь мучительной власти несказанных слов, Живите, живите – мне страшно – живите скорей. Кто в мертвую глубь враждебных зеркал Когда-то бросил безответный взгляд, Тот зеркалом скован, – и высокий зал Населен тенями, и люстры в нем горят. Канделябры тяжелые свет свой льют, Безжизненно тянутся отсветы свечей, И в зал, в этот страшный призрачный приют, Привиденья выходят из зеркальных зыбей. Есть что-то змеиное в движении том, И музыкой змеиною вальс поет, Шорохи, шелесты, шаги… О старый дом, Кто в тебя дневной, не полночный свет прольет? Кто в тебе тяжелые двери распахнет? Кто воскресит нерассказанность мечты? Кто снимет с нас этот мучительный гнет? Мы – только отражения зеркальной пустоты? Мы кружимся бешено один лишь час, Мы носимся с бешенством скорее и скорей, Дробятся мгновения и гонят нас, Нет выхода, и нет привидениям дверей. Мы только сплетаемся в пляске на миг, Мы кружимся, не чувствуя за окнами луны, Пред каждым и с каждым – его же двойник, И вновь мы возвращаемся в зеркальность глубины. Мы, мертвые, уходим незримо туда, Где будто бы всё ясно и холодно-светло, Нам нет возрожденья, не будет никогда, Что сказано – отжито, не сказано – прошло. Бойтесь старых домов, Бойтесь тайных их чар, Дом тем более жаден, чем он более стар, И чем старше душа, тем в ней больше задавленных слов.

Безглагольность

Есть в русской природе усталая нежность, Безмолвная боль затаенной печали, Безвыходность горя, безгласность, безбрежность, Холодная высь, уходящие дали. Приди на рассвете на склон косогора, – Над зябкой рекою дымится прохлада, Чернеет громада застывшего бора, И сердцу так больно, и сердце не радо. Недвижный камыш. Не трепещет осока. Глубокая тишь. Безглагольность покоя. Луга убегают далеко-далеко. Во всем утомленье, глухое, немое. Войди на закате, как в свежие волны, В прохладную глушь деревенского сада, – Деревья так сумрачно-странно-безмолвны, И сердцу так грустно, и сердце не радо. Как будто душа о желанном просила, И сделали ей незаслуженно больно. И сердце простило, но сердце застыло. И плачет, и плачет, и плачет невольно.

У моря ночью

У моря ночью, у моря ночью Темно и страшно. Хрустит песок. О, как мне больно у моря ночью. Есть где-то счастье. Но путь далек. Я вижу звезды. Одна мне светит Других светлее и всех нежней. Но если сердце ее отметит, – Она далёко, не быть мне с ней. Я умираю у моря ночью, Песок затянет, зальет волна. У моря ночью, у моря ночью Меня полюбит лишь Смерть одна.

Меж подводных стеблей

Хорошо меж подводных стеблей. Бледный свет. Тишина. Глубина. Мы заметим лишь тень кораблей, И до нас не доходит волна. Неподвижные стебли глядят, Неподвижные стебли растут. Как спокоен зеленый их взгляд, Как они бестревожно цветут. Безглагольно глубокое дно, Без шуршанья морская трава. Мы любили, когда-то, давно, Мы забыли земные слова. Самоцветные камни. Песок. Молчаливые призраки рыб. Мир страстей и страданий далек. Хорошо, что я в море погиб.

«Бог создал мир из ничего…»

Бог создал мир из ничего. Учись, художник, у него, – И если твой талант крупица, Соделай с нею чудеса, Взрасти безмерные леса И сам, как сказочная птица, Умчись высоко в небеса, Где светит вольная зарница, Где вечный облачный прибой Бежит по бездне голубой.

«Зимой ли кончается год…»

Зимой ли кончается год, Иль осенью, право, не знаю. У сердца особенный счет, Мгновенья я в годы вменяю. И год я считаю за миг, Раз только мечта мне прикажет, Раз только мне тайный родник Незримое что-то покажет. Спросила ты, сколько мне лет, И так усмехнулась мне тонко. Но ты же ведь знаешь: поэт Моложе, наивней ребенка. Но также могла бы ты знать, Что всю многозыблемость света Привыкло в себе сохранять Бездонное сердце поэта. Я старше взметнувшихся гор, – Кто вечности ближе, чем дети? Гляди в ускользающий взор, Там целое море столетий!

Из книги «Литургия красоты»

Стихийные гимны

1905

Вся земля – моя, и мне дано пройти по ней.

Аполлоний Тианский
Люди Солнце разлюбили, надо к Солнцу их вернуть, Свет Луны они забыли, потеряли Млечный Путь. Развенчав Царицу-Воду, отрекаясь от Огня, Изменили всю Природу, замок Ночи, праздник Дня. В тюрьмах дум своих, в сцепленьи зданий-склепов, слов-могил Позабыли о теченьи Чисел, Вечности, Светил. Но качнулось коромысло золотое в Небесах, Мысли Неба, Звезды-Числа, брызнув, светят здесь в словах. Здесь мои избрали строки, пали в мой журчащий стих, Чтоб звенели в нем намеки всех колодцев неземных. Чтоб к Стихиям, людям бледным, показал я светлый путь, Чтобы вновь стихом победным, в Царство Солнца всех вернуть.

Мировая тюрьма

Когда я думаю, как много есть Вселенных, Как много было их, и будет вновь и вновь, Мне Небо кажется тюрьмой несчетных пленных, Где свет закатности есть жертвенная кровь. Опять разрушатся все спайки, склейки, скрепы, Все связи рушатся, – и снова будет Тьма. Пляс жадных атомов, чудовищно-свирепый, Циклон незримостей, стихийная Чума. И вновь сомкнет, скует водоворот спиральный, Звено упорное сложившихся планет, И странной музыкой, безгласной и печальной, В эфирных пропастях польется звездный свет. И как в былые дни, чтоб прочным было зданье, Под основание бывал живой зарыт, – В блестящих звездностях есть бешенство страданья, Лучист Дворец Небес, но он из тяжких плит.