Декарт никогда не был большим поклонником совместных прогулок. Физическое перемещение в пространстве без конкретной цели казалось ему излишним расходом энергии, особенно когда те же ресурсы можно было направить на исследование внутренних миров сознания. Но когда Аврора предложила посетить Сады Лунного Света, он обнаружил, что его обычное сопротивление социальному взаимодействию значительно ослабло.

Они договорились встретиться у Восточных ворот садов — крылатой арки из серебристого металла, меняющего оттенок в зависимости от фазы луны. Сегодня луна была в первой четверти, и арка переливалась нежно-голубым сиянием, как застывший водопад света.

Декарт пришел на пятнадцать минут раньше назначенного времени — привычка, которая позволяла ему осмотреться и адаптироваться к любой новой среде. Он стоял в стороне от основного потока посетителей, наблюдая за людьми с привычной отстраненностью энтомолога, изучающего экзотических насекомых.

Майя-Персоны вокруг пестрели разнообразием — от сдержанно-элегантных до кричаще-эксцентричных. В Нейрограде внешний облик был одновременно и средством самовыражения, и индикатором социального статуса.

Декарт по привычке фиксировал мелкие детали, автоматически классифицируя встречных по когнитивным архетипам. Вот мимо проплыла группа флорианцев — их модифицированные майя превращали людей в причудливые гибриды человека и растения. Фактуры древесной коры, волосы-лианы, цветочные бутоны, распускающиеся на кончиках пальцев при каждом жесте. От них исходил тонкий аромат диких орхидей и влажного мха. Декарт отметил как один из флорианцев, проходя мимо декоративного фонтана, коснулся воды, и его пальцы-стебли словно мгновенно впитали влагу, окрасившись более насыщенным зелёным цветом.

Неподалёку замерла пара космидов в Майя-оболочках, имитирующих бескрайний космос. Их тела казались вырезанными из самой ткани вселенной: кожа-чернота с мерцающими созвездиями, глаза-пульсары, волосы-туманности, струящиеся в невидимых потоках звёздного ветра. В складках их одежд рождались и умирали крошечные галактики. Женщина-космид, заметив взгляд Декарта, чуть склонила голову, и на мгновение в её радужке промелькнуло изображение сверхновой, вспыхнувшей и угасшей за долю секунды.

А вот эфемериды были неуловимы для длительного наблюдения. Их Майя-оболочки непрерывно трансформировались: молодой человек, только что имевший облик триггерного бизнесмена с серебристой кожей и геометрически идеальными чертами персоны, на следующем шаге уже обладал текучей формой с перламутровыми переливами, лишенной определённых черт; женщина рядом с ним за время короткого разговора сменила не менее десяти образов — от морской нимфы с волосами-волнами до стилизованного робота с подсвеченными изнутри суставами. Текстуры, цвета, формы — всё находилось в постоянном движении, бросая вызов самой концепции устойчивой идентичности.

Декарт невольно отметил изящество алгоритмов, управляющих этими метаморфозами, текстурные особенности оболочек, цветовые сочетания, гармоничность линий. Нейроград был живой галереей человеческой изобретательности, где персона, оболочка , личина и покрытие становились холстом для самых смелых фантазий.

Ровно в назначенное время он увидел приближающуюся Аврору, и это зрелище на мгновение выбило его из привычного аналитического модуса. Её Майя сегодня была настроена на резонанс с окружением садов — лёгкое платье с узором из переплетающихся лунных фаз, волосы, казалось, собрали в себя отблески звездного света. Но что действительно привлекло его внимание — это не внешняя оболочка, а то, как она двигалась среди толпы: словно плыла в собственном потоке времени, немного медленнее окружающего хаоса.

— Ты рано, — сказала она вместо приветствия, и Декарт отметил, что она перешла на неформальное обращение, как будто их синхронизация в библиотеке стерла необходимость в социальных условностях.

— Я всегда прихожу заранее, — ответил он, пытаясь сохранить обычную отстраненность в голосе, но обнаружил, что это требует больше усилий, чем обычно.

Они прошли через арку, и Декарт ощутил легкое покалывание на коже — энергетическое поле, разделяющее внешний мир от пространства садов. Едва заметное изменение частоты реальности, призванное подготовить посетителей к уникальному опыту.

Сады Лунного Света были жемчужиной Нейрограда — живым, дышащим организмом, который реагировал на эмоциональное состояние посетителей и фазы луны. Созданные лучшими дизайнерами и архитекторами города, они представляли собой единую экосистему с почти разумным поведением.

— Я был здесь дважды, — произнес Декарт, когда они углубились в извилистые тропинки сада. — Оба раза в полнолуние, для исследовательской работы по эмпатическим колебаниям биологических систем.

— И никогда не приходил просто так? — в голосе Авроры прозвучала нотка удивления. — Чтобы... наслаждаться?

Декарт помедлил с ответом. Концепция "просто наслаждаться" не входила в его обычный лексикон опыта. Он был наблюдателем, исследователем, аналитиком — всегда с целью, всегда с задачей. "Просто быть" казалось непозволительной роскошью.

— Нет, — наконец признался он. — Никогда не видел в этом необходимости.

Аврора улыбнулась, но не с насмешкой, а с пониманием, которое почему-то не вызвало у него обычного раздражения.

— Тогда сегодня будет твой первый опыт.

Они миновали Аллею Шепчущих Ив — деревьев, чьи серебристые листья реагировали на человеческий голос, колыхаясь в такт речи и создавая визуальное эхо разговора. Декарт заметил, что когда Аврора говорила, листья двигались в плавном, гармоничном ритме, образуя узоры, напоминающие музыкальные волны. Когда же говорил он сам, движение становилось более структурированным, геометрически правильным, словно листья пытались визуализировать логические конструкции его мышления.