Он направился к ближайшей транспортной артерии второго уровня, где круглосуточно курсировали Капсулобусы — автономные транспортные модули, которые после полуночи подстраивались под потребности пассажиров. Как только человек появлялся на остановке, ближайший Капсулобус получал сигнал и направлялся к нему, чтобы доставить до нужного места.

Поднявшись по спиральной лестнице на второй уровень городских дорог, Декарт встал на светящуюся платформу остановки. Через минуту перед ним бесшумно затормозил небольшой обтекаемый модуль. Дверь плавно отъехала в сторону, приглашая войти.

Внутри было уютно и тихо. Декарт сел в эргономичное кресло, которое тут же подстроилось под его телосложение. Дверь закрылась, и Капсулобус плавно тронулся с места, автоматически определив его домашний адрес.

Расслабившись в кресле, он посмотрел в окно на проплывающий мимо ночной город. Нейроград никогда не спал полностью — даже в это позднее время улицы были освещены, а здания мерцали своими Майя-покрытиями, создавая впечатление живого, дышащего организма.

Несмотря на усталость, Декарт почувствовал странное беспокойство. Многие идеи, которые Аврора высказывала сегодня, звучали убедительно, и он обнаружил, что соглашается с ними. Но теперь, в одиночестве, вдали от её присутствия, от её голоса и глаз, от прикосновения её руки, он снова начал сомневаться.

Действительно ли "присутствие в моменте" так же ценно, как интеллектуальное исследование? Действительно ли Синаптик в своих работах склонялся к идее более глубокого соединения, а не разделения сознаний?

Декарт активировал нейрофон и подключился к “глобальной библиотеке”. Он вызвал последнюю работу Синаптика "Квантовая декогеренция сознания: модели и перспективы" и начал быстро просматривать ключевые разделы, ища подтверждения или опровержения мыслей Авроры.

"...при квантовом разделении ментальных состояний наблюдается парадоксальный эффект: чем более полным является разделение, тем более фундаментальная связь обнаруживается на базовом уровне квантовой запутанности..." — читал он, и часть его сознания признавала, что Аврора была права.

Но другая часть, та, что так долго служила ему защитой от неопределенности эмоционального мира, искала лазейки, альтернативные интерпретации:

"Однако это соединение принципиально отличается от примитивной эмоциональной связи, представляя собой более высокую форму когнитивного резонанса..." — вот, Синаптик все-таки разделяет интеллектуальный и эмоциональный опыт, отдавая предпочтение первому!

Декарт осознал, что пытается найти в тексте подтверждение своим привычным взглядам, пытается вернуться к знакомой территории, где всё имеет логическое объяснение, где эмоции — лишь эпифеномен более фундаментальных когнитивных процессов.

Но другое, новое чувство боролось с этим стремлением. Образ Авроры — не просто её внешность, а что-то более существенное, её способ быть в мире — продолжал присутствовать в его мыслях, создавая странное сопротивление его попыткам вернуться к прежнему способу мышления.

Капсулобус плавно поворачивал, следуя изгибам городских дорог второго уровня. За окном проплывали здания, мосты, парки — всё залитое мягким искусственным светом, создающим впечатление вечных сумерек, того времени суток, когда границы между вещами становятся размытыми.

Декарт почувствовал, что находится в похожем состоянии сумерек сознания — между привычной ясностью аналитического мышления и новой, непривычной территорией, где эмоции и интуиция играют не меньшую роль, чем логика. И он не был уверен, хочет ли он выйти из этих сумерек обратно на свет привычной рациональности, или углубиться в эту новую территорию, которую ему приоткрыла Аврора.

Капсулобус замедлился, приближаясь к его району. Декарт отключился от нейрофона, решив, что сегодня он слишком устал для окончательных выводов. Он бросил последний взгляд на ночной город за окном и внезапно заметил луну — почти такую же, как в садах лунного света.

Несвойственно для себя он включил музыку. Заиграла "Лунная соната" Бетховена, и он попытался анализировать её с той же методичностью, с какой препарировал теории Синаптика. Но музыка ускользала от логических конструкций, растворяя привычные мыслительные схемы.

Первые ноты адажио сошествовали, словно капли дождя на зеркальную гладь озера — медленно, с неумолимой грацией. Декарт закрыл глаза. Математическая точность ритма парадоксально рождала ощущение бесконечности. Триольные фигурации правой руки — звездная россыпь в темноте, левая рука — гравитационный якорь, удерживающий сознание от полного растворения в мелодии.

Он не мог вычислить эффект, который производила музыка, но мог ощутить, как она трансформирует пространство внутри него. Каждая новая волна звуков размывала границы между рациональным и интуитивным, между анализом и переживанием. Удивительно, но эта размытость не вызывала тревоги — напротив, она ощущалась как возвращение к какой-то более целостной форме восприятия.

Когда мелодия перешла в драматичную среднюю часть, Декарт почувствовал, как внутри него сталкиваются противоречивые импульсы — желание систематизировать и потребность просто чувствовать. Эти противоборствующие стремления не погашали друг друга, а создавали новое, более сложное равновесие.