Шрифт:
Павел садится к чаю, а Татьяна Львовна к нему придвигается и, улыбаясь, смотрит ему в глаза и потом кладет ему на руку свои нежные цепкие пальцы.
— Такой вы молодой и такой талантливый… Как приятно вам, я думаю, жить…
Конфузится Павлик.
— В моей новой повести…
— Вам ведь двадцать лет?
— Двадцать два. Впрочем, я сказал неправду. Мне — девятнадцать.
— Милый вы. Глаза у вас прелестные. И брови. Хотите, я с вас буду рисовать портрет?
— Портрет? Как же газета?
Снова тихим смехом потрясается грудь Татьяны Львовны.
— Мы найдем время и для газеты… Впрочем, если вы не доверяете мне, если не хотите…
— Помилуйте, я…
— В доме напротив Строгановского училища у меня есть студия. Я работаю там от десяти до двенадцати. Дом номер двенадцать, запомните? Я работаю до двенадцати, и дом двенадцать, будете помнить?
— Собственно говоря…
— Не хотите?
— Помилуйте, какой же я писатель, чтобы с меня портреты писать?!
— Если только это — не беспокойтесь. Вы в моей власти… — Она придвигается, прижимается к Павлику грудью, тепло и лукаво дышит, блистая глазами. — Завтра в одиннадцать. Сюда идут… Хорошо?
— Хорошо… — больше от неожиданности соглашается Павлик.
Покашливая, угрюмо шлепая губами, входит в приемную желчный экономист.
— Александр Львович вместе со мною, он раздевается… А, вы уже здесь?
— Да, здесь, — дерзко говорит Павел.
Улыбается белокурая издательница.
Через час, после хорошей закуски, начинается чтение повести о доне Родриго.
Павлик взволнован; хотя он и чувствует все достоинства повести, но лицо его покрывается пятнами, голос дрожит, глаза стараются спрятаться, особенно когда на него наскакивает своим язвительным взором экономист.
— Эта повесть, если не ошибаюсь, из испанской жизни. Неужели вы успели съездить в Испанию? — желчно осведомляется он.
На помощь оробевшему сочинителю выступает Татьяна Львовна.
— Это совсем не обязательно, — возражает она. — Вы, Андрей Николаевич, судите по всему с точки зрения вашей науки. Об искусстве рассуждать так не приходится. Вспомните, как сказано:
С кого они портреты пишут? Где разговоры эти слышат?Важнее всего, милый Андрей Николаевич, талант!
Она так подчеркивает последнее слово и с таким приметным ударением произносит его, что взбешенный экономист бросает сигару под кресло и углубляется в кекс.
Конечно, двое из слушающих к нему расположены, но этот экономист опасен. Чтение доставляет Павлику немало муки, и только похвалы Татьяны Львовны поддерживают его на всех поворотах повести.
Издательница восторгается ею, по-видимому, нелицемерно, редактор Александр Львович сосредоточен и мрачен, ну да иначе и нельзя! Ведь бедному дону Родриго приходится у подъезда плохо, человек не должен радоваться несчастью ближнего, особенно когда над ним рукой преступного убийцы занесен стилет.
— Очаровательно, очаровательно! — восхищалась Татьяна Львовна.
Самый факт убийства совершился только во втором часу ночи, после
чего сердитый экономист тотчас же надел шапку и ушел.
— Сильно, компактно! — угрюмо оценил и редактор и поднялся.
Приходилось уходить и счастливому испанскому автору. Задержала его руку в прихожей издательница и пожала нежным, значительным движением пальцев.
— Завтра в одиннадцать, помните.
С отуманенной головой выходит из редакции Павел.
Идет по тротуару, думая о странной белокурой даме, о своей повести, которую скоро напечатают на страх кому надо, о самом себе, о том, что жизнь его теперь стала бескрасочной, безрадостной как никогда.
Кто-то догоняет его, шлепая большими кожаными калошами; отвратительный запах сигары окружает его; маленький желчный экономист равняется с Павлом, запыхаясь от спешки; при свете фонаря видно, как стекают по его худым желчным щекам капли пота, узкие глаза сверкают как шильца.
— Знаете, ваша повесть определеннейшая дрянь, имею честь кланяться, — говорит он и проходит дальше. — Конечно, влюбленным дамам…
Лицо Павлика покрывается краской, он делает к экономисту несколько быстрых шагов.
— Послушайте, вы…
— Имею честь кланяться, дон Родриго!..
Так чисто и неожиданно подрезал экономист, что гнев Павлика рушится, как висевший на ниточке камень: он растерянно отступает, а кожаные калоши уже шмыгают дальше, и остается дон Родриго наедине с собой.