Стефанопулос между тем увидел Феликса и поспешил представить его даме. Она с очевидным удовольствием остановила свои проницательные темные глаза на стройной фигуре молодого человека, спросила его, давно ли он имеет счастье быть учеником такого великого художника, и изъявила желание видеть собственные его работы, в чем Феликс вежливо, но тем не менее решительно ей отказал.

— Знаете ли, — продолжала она своим приятным, густым голосом, — ведь вы редкий счастливец, человек, которому нельзя не позавидовать. Вы соединяете в себе аристократию крови с аристократией таланта, а посвятив себя именно скульптуре, вы через это, так сказать, упрочили, увенчали свое счастье. Обыкновенная жизнь и все, что называют в ней счастьем, только беспрерывный ряд возбуждений; все остальные искусства — только масло, подливаемое в огонь. Они питают страстную душу, которая, стремясь выйти из всей этой мелочной, мирской суеты, тщетно ищет отдохновения в идеале, — и вместо того находит в нем новые тревоги и волнения. Я выражаюсь не ясно, не полно, — но вы поймете мою мысль. Другое дело — скульптура: там уже материал сам по себе обрекает художника на спокойствие и сдержанность, даже в самой разнообразной игре линий и форм. Посмотрите на эту восхитительную вакханку: в ком из самых ловких и страстных любителей танцев при взгляде на нее пробудится желание танцевать, как это бывает при первых раздавшихся звуках бальной музыки? Даже самые бурные страсти обуздываются законами красоты. Или хотя эта невыразимо прекрасная группа первых людей: все беспокойства и нужды, все судьбы, предназначенные человечеству, одинаково покоятся здесь в зародыше… Перед этим дивным произведением забываешь все свои мелкие желания и слабости. Но отчего, многоуважаемый художник, вы не докончили головы вашей Евы?

Янсен слегка покраснел и отвечал, что еще не совсем уяснил себе ее тип. Несмотря на то, что скульптор был очень кроток, почти груб в отношении словоохотливых барынь, на этот раз Феликс не заметил выражения сдержанного неудовольствия и досады, обыкновенно появлявшегося у художника в присутствии докучливых посетителей. Напротив того, даже во время мудрых речей профессора и бессодержательной болтовни графини, беспорядочно перескакивавшей с предмета на предмет, с лица его не сходила добродушная и терпеливая улыбка. Они уже два дня как не виделись, и Феликс не мог предчувствовать, что в это время случилось нечто особенное, отчего глаза его друга светились такою невозмутимою кротостью и радостью.

Графиня между тем рассматривала изваяния, расставленные вдоль стен. Профессор, перед тем только высказавший мысль, что чем выше гений, тем менее знает он цену себе и своим произведениям и тем более должен выжидать со стороны знатоков предварительной оценки по достоинству, избавил таким образом Янсена от труда в собственной мастерской исполнять обязанность чичероне. Исполнение некоторых отдельных частей тела, кажется, особенно интересовало барыню. Роскошный стан молоденькой девушки вызвал профессора на продолжительные рассуждения о сравнительной ценности Венеры Милосской и Венеры Медицейской.

Вдруг она остановилась перед небольшой, изваянной из глины, женской фигурой. Фигура эта стояла еще на станке, и художник, по-видимому, работал ее в продолжение последних лишь дней, так как даже и Феликс еще ее не видел. Несмотря на то, что это был только эскиз и что головка была не более детского кулачка, в ней тем не менее можно было сразу узнать образ Юлии. Стройная фигура покоилась, слегка откинувшись назад в простых креслах, склонив голову на ладонь упиравшейся на ручку кресла обнаженной правой руки и задумчиво свесив левую руку, красивые, длинные пальцы которой слегка ласкали голову спящей у кресла собаки. Глаза были полузакрыты, как это обыкновенно делала Юлия, и хотя черты лица, видимо, были только слегка набросаны, они все же выражали уже осмысленное внимание и искреннее участие.

В таком положении сидела она перед ним, слушая печальную его повесть. Обладая тем чудным, характеризующим истинного художника, свойством отделять артистическую натуру от человеческой и той счастливой способностью чувств зорко всматриваться в окружающее, когда сердце разрывается от боли и обливается кровью, он даже среди горьких воспоминаний тяжелого прошлого с упоением приковал свой взор к прелестному настоящему и в точности воспринял каждую черту своей возлюбленной.

Вернувшись затем в мастерскую, в которую Феликс не показывался в течение целого дня, никем не тревожимый в своем уединении, Янсен сначала шутя стал переминать в руках комок глины, пока из этого комка неопределенной формы не стал выделяться все еще носившийся перед ним чудный образ — и шутка не обратилась в серьезное занятие; тогда он докончил фигуру в необычайно короткое время. Вся работа приобрела какую-то особенно живую прелесть, фигура выигрывала еще более благодаря своей миниатюрности. Она напоминала собою ту сказочную красавицу, счастливый любовник которой носил ее постоянно при себе в ящичке.

Эстетик воспользовался случаем, чтобы выразить некоторые глубокие мысли по поводу сидящих статуй, начиная от статуи Агриппины до изваяния Марии Луизы, и говорил о значении бюстов вообще. Стефанопулос искренно восхищался прелестью работы и восторженно выражал свое удивление.

С энтузиазмом выражаясь о других произведениях Янсена, графиня молча стояла перед этой художественной статуэткой. Она, видимо, не могла победить некоторую ревность при виде этой роскошной женщины.

— Как часто позировала эта госпожа? — спросила она наконец Янсена.

Он отвечал ей с какой-то особенной улыбкой, что слепил этот образ не с натуры, а по воспоминанию.

— Право? В таком случае вы более чем волшебник, вы не только заклинатель духов, но также духа и плоти вместе. Положим, на этот раз нетрудно угадать, какой дух помогал художнику в его волшебствах, но дух этот, господствующий над всеми другими людьми, как видно, принужден, однако, служить гению.

— Или, быть может, вы думаете, профессор, — обратилась она к своему путнику, — что Рафаэль и Тициан могли бы приворожить к себе своих возлюбленных сильнее, чем прочие смертные?

Профессор высказал несколько остроумных предположений о магической силе фантазии, но графиня слушала его с рассеянной улыбкой, снова погрузясь в созерцание статуэтки.

— Что, эта дама живет здесь? Можно с ней познакомиться? — прервала она вдруг поток профессорской речи.

— Я думаю, что вы тщетно будете стараться познакомиться с ней, — сухо ответил Янсен. — Дама живет очень уединенно, и я сомневаюсь…

— Хорошо, хорошо! Я вижу, вы скупы на свои сокровища и желаете сохранить все лучшее для себя одного. К сожалению, мы не имеем права обижаться на гениальных людей. Засвидетельствуйте мое почтение таинственному и прелестному оригиналу и скажите ему… Но кто это играет там наверху?