— Не отрицайте этого, — говорила она, улыбаясь, — вам стоило геройского усилия посвятить мне часть сегодняшнего вечера. Мужчине, конечно, никогда не бывает особенно тяжело покинуть одну женщину для другой. Но когда ему приходится оторваться от красавицы, чтобы поухаживать немного за старушкой, то эту жертву нельзя оценить достаточно высоко.

— Вы ошибаетесь, графиня, — отвечал он весело, — я принужден был оторваться не от одной, а от двух пожилых дев, как они сами себя называют, так же серьезно и с таким же правом, с каким вы, всемилостивейшая графиня, причисляете себя к старухам. Но если б я и действительно принес жертву, то вы имеете полное право на нее. Я еще помню, каким неблагодарным оказался я относительно вас в прошедшем году, а вы даже ни разу не намекнули мне об этом.

— К сожалению, есть люди, которым приходится прощать все. Ils le savant, et ils en abusent.[34] Но что это там такое?

Она вдруг остановилась. Проницательный взгляд ее тотчас заметил, что в противоположном углу залы одной из молодых дам сделалось дурно и что другие хлопотали около нее.

Она в один миг очутилась около больной и спокойно, но твердо отдала должные приказания. Упавшую в обморок внесли в спальню, где она вскоре оправилась. Возвратясь оттуда, графиня сказала мимоходом Янсену:

— Бедное дитя! Занимается музыкой девять часов ежедневно и притом ничего не ест; какая жизнь! Какое существование! — И, обратясь затем к остальному обществу, продолжала: — Нашей больной лучше. Только чрезвычайная жара вызвала этот обморок. Быть может, если погасить на время газ, то здесь станет немного прохладнее.

Несколько молодых людей поспешили выполнить желание хозяйки. Когда люстра была потушена, то сквозь широко отворенные окна комнаты, едва освещаемой одними тускло горевшими на рояле свечами и небольшой лампой на камине, свободно проникла светлая, лунная, звездная ночь. При этом двойном свете все почувствовали себя вдруг как-то легко, уютно. Молодая особа, которую до того именно упрашивали пропеть что-нибудь, собралась вдруг с мужеством, и на мгновение воцарившаяся в зале тишина вдруг нарушилась звуками исполненного чувством, глубоко действовавшего на слушателей контральто. Янсен, ни с кем не вступавший в разговор, удалился в соседнюю комнату и приютился на угловом диване; ему было как-то хорошо в этом полумраке, как-то приятно мечтать с полузакрытыми глазами о своем счастье и упиваться в то же время мелодичными, нежными звуками. Розенбуш было подсел к нему, но, получая одни только односложные ответы, снова удалился. Феликс исчез, ни с кем не прощаясь: он не выдержал более, ему было не под силу владеть долее своими чувствами. В зале становилось все оживленнее, веселее и как-то фантастически возбужденнее. О выполнении какой-нибудь цельной музыкальной пьесы никто более не думал. Рояль служил теперь только для оживления и разговоров — здесь брали два-три аккорда, там напевали какую-нибудь мелодию, с целью осветить тот или другой куплет; более молодые люди разбились на группы и беседовали не только об искусстве, но и о различных других предметах. По временам раздавался высокий тонкий голос профессора, искавшего все новых жертв своему красноречию, удерживая то того, то другого за пуговицу сюртука. Умственное напряжение, по-видимому, вовсе не утомляло его, благодаря разным всюду расставленным прохладительным яствам, которых он поглощал неимоверное количество. Опорожнив целую корзину с пирожными, он принялся за мороженое, а когда около полуночи внесли шампанское, он взял из рук слуги целую бутылку и поставил ее около своего стакана. Графиня наделила его презрительным взглядом, причем губы ее слегка надулись. Это выражение красило ее еще более. Господствовавший в зале полусвет придавал ей особенную, таинственную прелесть; она казалась гораздо моложе и глаза ее метали искры, которые сохранили еще свою воспламеняющую силу. Стефанопулос просто пожирал графиню глазами и искал беспрерывно повода приблизиться к ней, но она проходила мимо него, не обращая на него никакого внимания; к Янсену она тоже больше не подходила. Было очевидно, что ее занимала какая-то мысль, уносившая ее далеко от настоящего.

В полночь все разговоры на минуту случайно смолкли. Эстетик воспользовался этим мгновением, вышел на середину залы с полным бокалом в руке и обратился к обществу со следующею речью:

— Милостивые государыни и государи, позвольте мне провозгласить тост в честь высокой властительницы, во имя которой мы собрались здесь. Я подразумеваю не нашу благосклонную, всеми нами искренно уважаемую хозяйку, по приглашению которой мы сегодня здесь собрались: я столько раз чествовал ее по праву старого друга дома, что могу теперь уступить это удовольствие более молодым. Я поднимаю бокал в честь еще более высокого имени, в честь возвышенной музыки, искусства из искусств, превосходство которой все более и более признается ее сестрами и без зависти превозносится ими. Да здравствует, процветает и царит до скончания века, она, могущественнейшая из сил, управляющих миром, трижды чудная, божественная музыка.

Восторженный шепот встретил эти слова и шумный туш, импровизированный тут же на рояле молодым виртуозом, заглушил звон бокалов и громкие возгласы гостей. Профессор, который залпом опорожнил свой бокал и сейчас же вновь наполнил его, вошел теперь с довольной усмешкой в кабинет, где сидел Янсен. Скульптор держал в руках все еще полный бокал, от которого едва отпил несколько капель, и задумчиво смотрел на него, точно считал подымавшиеся в нем искорки.

— Мы с вами еще не чокались, многоуважаемый художник, — раздалось у него над ухом.

Янсен спокойно посмотрел на говорившего.

— Разве вам так необходимо, господин профессор, чтобы апология ваша встретила единогласное одобрение?

— Как прикажете вас понять?

— Я подразумеваю предпочтение, отданное вами музыке над всеми остальными искусствами. Если это только вежливая фраза, рассчитанная на то, чтобы возбудить энтузиазм присутствующих здесь музыкантов и любителей музыки, то я ничего против нее не имею. Конечно, всего целесообразнее держаться пословицы: с волками жить — по-волчьи выть. Если же высказанное вами действительно ваше убеждение и вы, оставаясь со мной с глазу на глаз, спросите меня по чистой совести, разделяю ли я это убеждение, то позвольте мне молча отставить свой бокал или остаться при собственном своем мнении, если даже и выпью его.

— Делайте, как знаете, carissimo![35] — возразил профессор с сознанием своего превосходства. — Я знаю, мы поклоняемся не одному Богу, и еще более уважаю вас за то, что вы обладаете достаточным мужеством, чтобы остаться односторонним, как и надо быть истинному художнику. За ваше здоровье!

Янсен по-прежнему держал неподвижно в руке бокал, видимо не расположенный чокнуться с профессором.

— Мне очень грустно, — проговорил Янсен, — потерять в вашем мнении, но в действительности я вовсе не так односторонен, как вы полагаете. Я не только люблю музыку, но она составляет даже для меня истинную потребность, так что когда я долго лишен ее, то мой дух томится так же, как томится мое тело, если ему приходится долгое время обходиться без ванны.

— Странное сравнение!

— Быть может, оно не так странно, как кажется с первого взгляда. Не правда ли, и ванна возбуждает нас: то успокаивая, то волнуя кровь, она смывает будничную пыль с наших членов и унимает разные боли. Но она не утоляет ни голода, ни жажды, и кто слишком часто ею пользуется, тот непременно почувствует ослабление нервной силы вследствие чрезмерного раздражения крови, и все органы его погружаются в притупляющую чувственность. Музыка действует также подобным образом. Быть может, люди ей обязаны тем, что мало-помалу утратили свои животные инстинкты и уподобились божеству. Но в то же время положительно известно, что злоупотребляющие этим наслаждением уносятся в область мечтаний, в которой они, скорее, прозябают, чем живут. Неоспоримо также, что если бы музыке стали отдавать предпочтение перед всеми другими искусствами, задача человечества осталась бы неразрешенною, и ум человека должен был бы измельчать. Я очень хорошо знаю, — продолжал он, не заметив, что в соседней комнате обратили внимание на его речь и группа слушателей теснилась у дверей, — я очень хорошо знаю, что мое убеждение — ересь, которую нельзя проповедовать в известных кружках, не подвергаясь хоть в слабой степени побиению каменьями. Я не желал бы рассуждать об этом с музыкантом, так как он едва ли поймет мою мысль. Постоянное витание в области звуков, неизбежное следствие этого искусства, производит со временем такое расслабляющее действие на мозг, что лишь великий, истинно творческий гений сохраняет способность и склонность к каким-либо другим интересам. Мне нечего уверять вас, что великие представители искусства равны друг другу. К остальным же вполне можно приложить выражение одного лирического поэта, что они похожи на гусей, которых откармливают с целью увеличения их печени: чудесные печени, но больные гуси. В самом деле, как может сохраниться равновесие организма у того, кто каждый день сидит по девяти часов за фортепьяно, беспрестанно повторяя одни и те же пассажи. Подобное самопожертвование возможно лишь при ложной оценке предмета, и потому я не рискну ослабить фанатизм музыканта…