Молодой девушке вдруг понадобилось что-то в соседнем кружке учениц консерватории. Она быстро вскочила со стула, холодно поклонилась удивленному художнику и направилась к одной из молодых дам с вопросом, не очень ли ей жарко.

Розенбуш смотрел ей вслед с разинутым от удивления ртом. В его бесшабашной голове промелькнуло сомнение, не показался ли его разговор слишком свободным молодой особе. Но он не стал задумываться и свалил все на северогерманское воспитание. На балах он ведь постоянно говорил в таком же тоне со своими земляками, никого особенно этим не шокируя. Он задумчиво отошел от стола, как раз в то самое время, когда какой-то виртуоз начал играть одну из баховских прелюдий для рояля. Тихо скользя вдоль стен, Розенбуш проник в соседнюю, более прохладную, погруженную в полумрак комнату. Одна из горничных графини разливала здесь чай. Национальный самовар шумел еще на столе. У дверей стоял Феликс, устремив неподвижный взор на одну точку, как бы стараясь пронизать двигавшуюся перед ним толпу.

Он вздрогнул, когда батальный живописец положил ему на плечо руку, и недовольно сдвинул брови, как бы желая удалить его. Розенбуш думал, что Феликс не желает, чтоб ему мешали слушать, и потому присмирел и молчал, пока не окончилась прелюдия.

Сам Розенбуш был не охотник до Баха, Бах для него был слишком тяжел и массивен; он предпочитал томную меланхолическую или веселую музыку. Он воспользовался этим временем, чтобы оглядеться в комнате, и несказанно удивился, увидав на станке близ окна, достаточно освещенного, чтобы привлечь на себя внимание, «Коринфскую невесту», произведение Стефанопулоса, так плохо принятое в раю.

Обожженный угол этой картины все еще не был реставрирован, и чудное произведение производило еще более мрачное впечатление среди этой элегантной обстановки.

Как она попала сюда? Кто мог ее доставить графине? Не сделал ли это сам молодой грешник? Его имя красовалось на другом, полусожженном углу.

Очень возможно, что нашедшая картину особа, которую Розенбуш застал ночью на месте преступления в саду рая, возвратила ее художнику; что графиня увидала эту картину в мастерской и нашла пикантным выставить у себя рисунок, изгнанный критиками мужчинами, за слишком откровенную наготу. О, эти графини! Эти русские барыни!

Разве не была также открыта дверь, ведущая в третью комнату, которая была не более не менее как святыня — спальня хозяйки дома? Комната освещалась висячей лампой, свет которой, проходя сквозь красное стекло, бросал на все, преимущественно на постель, завешенную вышитою кисеею, какой-то таинственный оттенок. У кровати в кресле покоился неподвижный, едва заметный издали, женский образ. Розенбуш, бывший сегодня в особенно смелом настроении духа, вступил уже несколько шагов в это святая святых, когда вдруг почувствовал устремленный на себя чей-то проницательный взгляд. Он ощутил то же самое, как если бы встретил впотьмах сверкающие глаза кошки. Смешавшись и пробормотав какое-то извинение, он поклонился немой, неподвижной фигуре и поспешил обратно в залу.

Музыка между тем смолкла и в зале снова раздавался говор на разных языках и тонах. А Феликс все еще стоял неподвижно в дверях, одиноко и неприступно, как будто не понимая того, что вокруг него делалось.

— Вы были не в особенно любезном расположении духа, — услышал он голос батального живописца, — или же не вступали в разговор с этой прелестной особой, чтобы не затемнить меня? Если бы вы рассмотрели ее ближе, то вряд ли оказались способным к такому, до известной степени оскорбительному для моей милости, великодушию. Прелестное дитя, скажу я вам, и притом чрезвычайно своеобразна. Без лести, я надеюсь, что внушил ей не совсем выгодное мнение о мюнхенских художниках.

Если б мое сердце было еще свободно!.. Но видели вы, что стоит там на станке? Ну уж этот Стефанопулос! Каков? Посмотрите, как он там, почти лежа на рояле, следит глазами за графиней и корчит притом такую рожу, точно он Ессе homo[33] с Афонской горы. Экий дьяволенок!

— Что она спрашивала обо мне? — сказал вдруг Феликс, как бы очнувшись из своей задумчивости.

Он провел рукою по лбу, на котором выступил холодный пот, и глубоко вздохнул. Стройный образ Ирены только что скрылся из залы, после живой, но тщетной попытки графини удержать ее.

— Спрашивала ли она о вас? — повторил художник. — Само собою разумеется. Такой молчаливый рыцарь, так углубляющийся в себя при встрече с молодой девушкой, не может не возбудить ее любопытства.

— Ну а вы — что говорили вы обо мне?

— Я старался, как умел, извинить вас, говоря, что вообще вы гораздо любезнее с женщинами.

— Благодарю вас, вы действительно очень добры, Розенбуш! Ну, а она, — что она на это?

— Ну, что вообще говорят в таких случаях? Впрочем, она не казалась особенно огорченною. Она, вероятно, подумала, что ее красота немножко вас смутила, ну а на это никогда и никакая женщина не сердится. Я знаю женщин, поверьте. Потом я ей говорил о… Но вот идет Янсен, пойду поздороваюсь с ним.

ГЛАВА IX

Было уже поздно, когда явился Янсен. Он по обыкновению провел вечер у Юлии и затем проводил до дому Анжелику. Последняя всякий раз жаловалась на то, что принуждена разлучать двух любящих людей. Но Юлия настаивала на том, чтобы Анжелика продолжала над ней свою опеку в течение этого пробного года.

Анжелика уступила требованиям Юлии и сумела поставить себя так, что придавала своим присутствием свиданию любящихся особенную прелесть. Янсен все еще находился под впечатлением своего счастья, когда входил в залу графини. В зале воцарилась внезапная тишина; взоры всех были обращены на него; он же, по-видимому, ни на кого не обращал внимания, никого не замечал, кроме спешившей к нему навстречу хозяйки дома, которой он пожал руку. Она приветствовала его с изысканною любезностью, тотчас же завладела им и в наказание за поздний приход намекнула о каких-то более старинных и законных правах, перед которыми ее собственные, без сомнения, должны отступить.